Тогда Золя публикует «За свободу печати»…
«Когда против него возбудили этот дикий процесс, приведший его к смерти, меня охватила острая жалость — юноша был так слаб… Нелепый закон, принятый для того, чтобы пресечь грязные махинации десятка-другого распутников, не он ли сгубил несчастного мальчика, одаренного задатками великого писателя? Всюду этот страх перед свободой, страх, который в один прекрасный день посадит нам на шею диктатора».
Беседуя со своим другом Брюно о Дрейфусе, Золя снова видит перед собой Депре. Писатель навестил юношу вместе с больным Альфонсом Доде, поступок которого достоин всякой похвалы. Арестант был растерян, истощен, рыжая шевелюра стояла дыбом; он был так грязен, что постеснялся поздороваться с ними за руку. Эмилю Золя вспоминается равнодушие Камескасса, префекта полиции.
«Бедный мальчик не выходит у меня из головы. Он так и стоит перед глазами. Так и кажется, что он ждет чего-нибудь от меня. Сейчас я даже не хочу знать, кто участвовал в его убийстве — суд, присяжные или префект полиции. Я чувствую только единственную и непреодолимую потребность кричать: „Те, кто убили этого ребенка, — подлецы!“»
Эти подлецы убили маленького рыжика. Теперь другие убивают Дрейфуса. Всегда одна и та же трагедия — Власть против Человека.
Каким же образом удалось сломить равнодушие романиста к делу Дрейфуса? Ему устроили форменную осаду. Историки-дрейфусары только вскользь упоминают об этом обстоятельстве. И напрасно. Слава и энергия Золя сделали его величайшим писателем своей эпохи. Друзья Дрейфуса избрали его в качестве защитника. До Золя, погруженного в свой писательский труд, колеблющегося и неуверенного, они обращались к Франсуа Коппе, и им удалось убедить его. Коппе написал статью в пользу Дрейфуса и отдал ее в «Журналь». Редактор «Журналь», антисемит, посоветовал автору сначала хорошенько поразмыслить. Тогда, предвидя возможность всяческих осложнений, «поэт» перекинулся в лагерь антидрейфусаров.
Итак, они начали осаду Золя. Кто? Родственники, друзья Дрейфуса, те, кто постепенно, один за другим, уверуют в невиновность Дрейфуса, а также и те, кого антидрейфусары окрестят «Синдикатом» — банкиры-евреи, единоверцы мученика, решившие воспользоваться этим Делом, чтобы превратить его в показательный процесс и попытаться одним ударом покончить с антисемитизмом, разъедающим государство с быстротой злокачественной опухоли. Но вскоре обоими вражескими лагерями (дрейфусаров и антидрейфусаров) овладели иные интересы, весьма далекие от тех, которыми руководствовались люди, подобные Золя, или, с другой стороны, подобные Моррасу и Барресу.
Постепенно, в результате частых бесед с писателем Марселем Прево Золя приходит к убеждению, что надо действовать. Марсель Прево связал его с адвокатом Луи Леблуа, с вице-президентом Сената Шерером-Кестнером, с еврейским публицистом Бернаром Лазаром, историком Жозефом Рейнахом, с Матье Дрейфусом и с некоторыми другими людьми. 13 ноября 1897 года[157] Золя был принят Шерером-Кестнером.
Нет сомнения, что движущей силой деятельности Золя являлось благородное негодование. Но к чему скрывать, что в погоне за популярностью писатель выступил в роли Вольтера по отношению к Каласу?[158] Золя был увлечен и как романист никогда не скрывал, что в представленных ему документах обнаружил «трагическую красоту», которая воодушевила его. И, наконец, писатель располагал свободным временем: после «Ругон-Маккаров» он только что закончил «Три города». Золя сам признавался: «Если б тогда я был занят книгой — еще не известно, как бы я поступил».
