Золя видит, как рак поражает тело раненой Франции. Все более усиливается непонимание между романтическим франкмасоном Гамбеттой и пассивной страной, питающей отвращение к продолжению уже проигранной войны. Бездарность формируемых наспех кабинетов министров, жалкие маневры и демарши, паническое стремление добиться мира любой ценой — все это позволяет Золя судить о масштабах катастрофы.
Его возмущает отношение провинциальных депутатов к Гарибальди, «красному казаку в фетровой шляпе с широкими полями, с суровым и спокойным лицом солдата», которого даже не удостаивают благодарности. Золя встречается с Гюго, депутатом от Парижа. Эта встреча с божеством юности глубоко волнует его. Показывая на здание Национального собрания, Гюго говорит: «Представьте себе всех дворянчиков царствования Карла X и Луи-Филиппа, хорошо сохранившихся, хотя и слегка покрытых пылью». Золя отвечает в тон ему: «Нужно вам сказать, что Флоке[50] начал свою интерпелляцию ужасным словом „Граждане!“, которое прозвучало в зале, как раскат грома. Разве эти люди верят в Республику?»
Тьер — глава исполнительной власти Французской республики. Золя так отзывается об этом другом божестве своего безотрадного детства: «Человек с ясными и определенными взглядами, болтливый, француз до мозга костей, он — воплощение Франции. Никогда никто еще не объединял в себе в такой степени средние способности нашей нации». Но вопреки настояниям матери он остерегается обратиться к нему за помощью. Те, за границей, начинают шевелиться! Принцы Орлеанские рыщут по Ливорно… Парижане и провинциалы обвиняют друг друга в поражении! Он пишет:
«Люди как бы избавляются от кошмара, словно во время долгой и суровой зимы они сидели скорчившись во рву, по уши в снегу, в грязи, охваченные неотступной мыслью о смерти».
Да, это пишет настоящий журналист.
Пребывание Золя в Бордо подходит к концу. Незадолго до отъезда он узнает, что в типографии утерян единственный экземпляр рукописи «Карьера Ругонов», которую уже начала публиковать газета «Сьекль». Однако усилием воли он заставляет себя забыть о несчастье. 4 марта он пишет Полю Алексису:
«Наступает наше царствование. Мир установлен. Мы — писатели завтрашнего дня».
14 марта Коко, Канар и собака Бертран — в Париже. Редкая удача: находят рукопись, которая, как оказалось, завалялась на столе корректора типографии. 18 марта «Сьекль» возобновляет публикацию романа. Золя сияет. Бедняга! В тот же самый день, на Монмартре, стаскивают с лошади генерала Леконта, волокут его в Шато-Руж, а затем в дом 6 по улице Розье, за которым теперь расположена алтарная часть церкви Сакре-Кёр. Вскоре туда приводят случайно опознанного Клемана Тома, который в июне 1848 года стрелял в толпу. И вот в саду, где расцветает сирень, воспетая в романсах, расстреливают Клемана Тома. Один солдат из 88-го полка, понесший в свое время наказание, стреляет в Леконта, и тот валится на землю, зацепившись ногой за свою большую саблю. Раздается смех. Наступает ночь.
О нет, мир еще не установлен!
Народ не приемлет ни военного поражения императора, ни политического поражения Гамбетты, ни дипломатического поражения г-на Тьера. Вопреки всем доводам разума, поднимается Калибан — прекрасный в своем пылком, хотя и бесполезном, энтузиазме. Золя находится в самом пекле. В первые дни мая его арестовывают, причем он едва не угодил в число заложников.
С 22 марта, в Версале, он снова начинает писать свои корреспонденции.
«Всякий раз, выходя на улицу после этих жалких заседаний, я наслаждаюсь свежим воздухом. Я не могу до сих пор привыкнуть к этому ушному залу, озаренному ярким пламенем газовых рожков».
Такова декорация драматического спектакля, во время которого проницательный г-н Тьер, этот «Мирабо в миниатюре», сообщает с патологической радостью депутатам Национального собрания об успехах в борьбе с коммунарами; депутаты стучат ногами от нетерпения и приветствуют возгласами «кровавого карлика».
«Национальное собрание живет лишь инстинктами. Это пугливое животное, отказывающееся идти вперед из-за того, что поперек дороги лежит дерево. Собрание хочет получить Париж, но Париж, связанный по рукам и ногам. Париж, распростертый у ног короля. Париж — без оружия и без свободы».
