С одной стороны, он испытывает презрение к «парламенту — куриной гузке», но с другой — его возмущают насильственные меры, принятые коммунарами. Он между двух лагерей. Не в переносном, а в буквальном смысле. В это время происходит взаимопроникновение воюющих сторон. До 30 марта Золя ежедневно ездит в Версаль. Однажды утром, на вокзале Сен-Лазар, его задерживает солдат национальной гвардии. Золя протестует. Тогда солдат говорит ему с любезным видом:
«Поезда на правом берегу отменены, но на левом берегу они ходят. Поэтому поезжайте с вокзала Монпарнас!»
Абсурдность всего возмущает Золя. Один обезумевший депутат в Национальном собрании требует переправить в Алжир всех здоровых мужчин! Толпа освистывает мэров Парижа, которые делают все, что в их силах, чтобы избежать самых тяжких последствий. Операции начинаются 3 апреля. Читая сообщения о победах над повстанцами, люди забывают о вчерашнем поражении.
«Это отвратительно. Ведется братоубийственная война, а мы восхваляем тех, кто убил больше своих сограждан! Абсурд! Небо было серое, и у входа во дворец можно было услышать слабеющие, затихающие выстрелы солдат и отдаленный шум повозок, двигавшихся в сторону Медона… Медон гризеток и продажной любви! Через неделю вместо красного террора начнется белый террор… Я не храбр… Победа Версаля пугает меня… Кажется, что находишься на расстоянии тысячи миль от Парижа, о нашем бедном великом городе говорят здесь, как о притоне бандитов…»
Эти впечатления Золя записывает в Версале, и они публикуются в Париже! Абсурд! Между тем ему все труднее и труднее выполнять свои журналистские обязанности. Его материалы приобретают чисто информационный характер. Начиная с 8 апреля он уже не пишет ничего.
У Версаля Золя видел, как проводили пленных коммунаров, в разодранной одежде, полных ненависти и презрения к буржуазии, притаившейся во дворцах Людовика. Эта ненависть мучила его. Весь он как бы раздваивался. Один Золя был за мир, был согласен на поражение, а другой — загадочный и таинственный — был вместе с этими непокоренными, в горло которых впился зубами жестокий хищник Тьер. Их вели группами по пятьдесят человек к комиссару Масе. Золя вздрагивал, слыша ружейные залпы: это расстреливали пленников. Ему все еще слышался истерический хохот какой-то женщины.
Он как-то сказал Жюлю Фавру, шестидесятилетнему человеку с головой печального дога, вице-председателю правительства национальной обороны и министру иностранных дел:
«Чтобы войти в Париж, вам придется ступать по колено в крови!»
Вскоре он чувствует, что не может больше оставаться в Версале. Одна зеленщица, несмотря на запрет, ездила продавать овощи в Париж. О, конечно, ради «черного рынка», а не ради любви к ближнему. Он сел вместе с ней в ее повозку. Этот эпизод описан Золя в «Чреве Парижа». Отряд версальцев задержал их. Офицер приказал крестьянке поворачивать обратно. Золя предъявил свой пропуск в Национальное собрание и отправился дальше один; он шел, держа в руке зонтик, по no man’s land[51], между заставой версальцев и Клиньянкурскими воротами. Там Золя встречает коммунаров. Свободных и непримиримых. Он называет себя. Его пропускают. Он поднимается на Монмартр. Обыватели платят по два су за место на террасе, чтобы полюбоваться зрелищем гражданской войны. Они едят колбасу. Какая-то женщина смеется, может быть, та самая, которая 18 марта смеялась на улице Розье, когда убивали Леконта и Клемана Тома. Быть может, и другая будет так же истерически смеяться, когда после ужасной «прогулки» пленников по городу толпа станет бросать камни в красивого Варлена, коммунара с лицом святого, рисковавшего своей жизнью во имя того, чтобы спасти заложников с улицы Гаксо! Золя опускается на скамью. Его доброе большое сердце ребенка обливается слезами, хотя на лице его невозмутимая маска взрослого человека.
Раздается орудийный выстрел.
Золя спускается вниз, направляясь к Батиньолю, к своему саду, где цветут розы.
