Писатель заходит к торговцу вином в Шато Руж. Посетители молча стоят у стойки. Какой-то весельчак, перетянутый ярко-красным поясом, заказывает «чего-нибудь покрепче». Ему наливает хозяин, толстяк с пухлыми руками, с крошечным лбом идиота, окаймленным черными волосами, прилипшими к жирной коже. Клиент смотрит внимательно на стопку, затем с невозмутимым видом подходит к двери, распахивает ее, возвращается к стойке и, взяв свой маленький стаканчик, наполненный сивухой, ударом башмака выбрасывает его на тротуар, где он разбивается вдребезги:
— Возвращайся, когда подрастешь!
«Это особый мир», — размышляет романист. Он вспоминает эпизод с пьяницей, осенявшим себя крестом, из романа «Возвышенное» Дени Пуло, на которого постоянно ссылался. Он снова видит перед собой этого склонившегося над столом забулдыгу с глазами навыкате, который крестился на собственный манер. «Он приложил два пальца ко лбу, потом к правому, к левому плечу и наконец к пупку, бормоча при этом: „Монпарнас, Менильмонт, Куртиль, Баньоле“, — и трижды ткнул себя под ложечку в честь Жареного кролика»[73]. Он столь отчетливо запомнился ему, что впоследствии Золя изобразит его в своем романе, не подозревая, что теперь этот характерный жест устарел. Вводя этот жест, он не допускает грубой ошибки, поскольку и сегодня он воспринимается как образная достоверная деталь.
Он побывал на плотомойне. Рослая брюнетка поправила мокрой рукой упавшие на лоб волосы и закричала:
— Глянь-ка, Сова, вон сатир стоит!
Он возвращается пешком по Внешним бульварам. Ему попадаются навстречу девушки с высокими прическами, которые, согнувшись, несут тяжелые ивовые корзины, цветочницы, ученики слесарей в голубых рубахах, каменщики — в белых, маляры в блузах. Вот импровизированная литография, в духе Стейнлена и Домье, превосходный первоначальный набросок:
«Народ на Внешних бульварах. Много женщин с непокрытой головой, кое-кто в чепцах, у многих на волосах сетки; кофты, передники, прямые юбки из мягкой ткани. Туда-сюда, здесь и там снуют шмыгающие носом ребятишки; некоторые — опрятно одетые, но в большинстве своем — грязные. Игры, прыгалки и т. д. Группы женщин, сидящих с детьми на руках. Возвращающиеся домой работницы, опрятные, почти кокетливые; корзины, свертки, вязальные крючки. Рабочие в блузах, рубахах, в пальто. Одни несут инструменты, другие идут с пустыми руками, некоторые несут детей. Женщины отправляются покупать продукты для обеда. Экипажи, фургоны и ломовые дроги возвращаются порожними. Омнибусы и фиакры появятся позднее».
Его восхищает арго. Он составляет словарь отдельных слов и выражений.
Tournée de vitriol: tournée d’eau-de-vie — Угостить купоросом: угостить водкой.
Canon: verre de vin — Пушка: стаканчик вина.
Faire sa sophie — Строить рожи, ломаться.
Les raccrocheuses, les ambulantes — Прилипалы, кочевницы.
S’endormir sur le rôti — Быть беспечным, упустить предоставившуюся возможность.
Défiler la parade! — Сыграть в ящик, протянуть ноги.
Gouape, goule etc. — Шпана, стерва и т. д.
«Существуют словари этого языка, образованные люди изучают его и наслаждаются его яркой образностью, вольностью, неожиданностью и силой выражений. Этот язык — лакомство для дотошных грамматиков».
Арго, который обожал Гюго, — лирический и необычный, язык статысячеустого Гомера. Арго Бальзака — употребляемый в меру, редкостный, точный. Арго Золя останется книжным, искусственным. Он от случая к случаю использует подлинный говор жителей застав и предместий, потому что у него нет времени, чтобы изучить его. Вот почему персонажи «Западни» говорят на арго, который устарел по крайней мере на тридцать лет. Даже название романа удивило знатоков. В кабаке в квартале Барбес говорили не «западня», а «бистро». Это слово теперь узаконено Академией.
