Когда Хасан, совершив утреннюю молитву, отправился на работу, он на дороге увидел Зейнаб, сидевшую в каком-то оцепенении, окликнул ее и спросил, не ждет ли она кого-нибудь. Она односложно ответила мужу. Он подошел ближе, помог отнести домой воду. Уже светало, когда она подошла к дому. На дороге было полно феллахов и спешивших по воду женщин. И Зейнаб опять пошла к каналу. День преследовал упрямую ночь, и та нехотя отступала. Восток заалел, возвещая о приближении бога огня и света, который послал земле свой первый утренний поцелуй. Заметно посветлело небо, а потом выкатился пурпурный диск солнца. Он медленно и величаво поднялся на свой высокий трон, и бескрайние дали явились миру во всем своем блеске и великолепии. Хлопковые поля сверкали яркой зеленью и цветами, как огромный бархатный ковер. Пшеница колыхалась золотыми сияющими волнами. А полосы жнивья словно стыдились своей наготы — ведь только вчера еще они имели великолепный золотой убор.
По дороге тянулась длинная вереница женщин в темных одеяниях, с кувшинами на головах. Хотя они спешили, лица их являли собой воплощенное спокойствие и бесстрастность. Легкие и стройные, двигались женщины в свете безмятежного утра, и свежий ветерок нашептывал им в уши слова о счастье. Но вот они подошли к каналу, вымыли свои кувшины и наполнили их водой. Потом сами вошли в воду, чтобы вымыть ноги, приоткрыли крепкие голени, гладкие, смугло-розовые. Сейчас они так гордо держатся, так неторопливо обсуждают события минувшего дня, что больше напоминают изнеженных аристократок, наслаждающихся привольем и счастьем, чем бедных батрачек. Словно на этой богатой и щедрой земле Египта вообще нет ни одной женщины, угнетенной бедностью!
Каждое утро перед Зейнаб вставали картины недавнего прошлого. Она тяжко страдала, и все окружающее лишь увеличивало ее страдания. Душевные муки отразились и на ее внешности. Былая красота стала понемногу увядать. Улыбка на устах выражала теперь лишь усталость и безразличие, а из-под сонных век смотрел на людей тяжелый взгляд. Лицо было напряжено и бледно.
Хасан видел перемену в облике жены и очень расстраивался. Ведь супруги бок о бок идут по жизненному пути. Если с одним из них случается несчастье, то и другой душевно сострадает ему. Но мог ли Хасан, простой труженик-феллах, сделать свою семейную жизнь счастливой, дать жене своей радость и благополучие? Мог ли он удалиться с нею туда, где мы не ощущаем хода времени, а лишь удивляемся стремительности его течения, уносясь душой и телом вдаль от этого шумного суетного мира? Конечно, нет! Он не был в состоянии сделать это. Зейнаб увлекла его вместе с собой в мир страхов и мучительных страданий.
Вчера снова был праздничный базарный день, и продавцы кричали, зазывая покупателей, и замолкали, ощутив в кармане тяжесть нескольких грошей. Слепило солнце, в воздухе стоял шум многоголосой толпы. Солнце обливало зноем деревья, жаром пылала земля. Но феллахи двигались спокойно и неторопливо, переходя от одного лотка к другому. Был на базаре и Ибрахим — Зейнаб видела его.
На обратном пути она растерянно спрашивала себя, что ей теперь делать? Какой смысл дольше сохранять верность Хасану, если люди отдали ее за него насильно? И потом, раз муж все равно, без всякого на то основания, думает о ней плохо, то что изменится, если она действительно пойдет к Ибрахиму и откроет перед ним свою душу? Ведь и прежде она отказывалась угождать Хасану, нисколько не заботясь, как он на это смотрит, так что же теперь мешает ей вернуть сладостные мгновения прошлого?
Хасан, как обычно, пришел с поля после захода солнца и сразу сел ужинать. Потом он ненадолго вышел и, когда вернулся, то застал Зейнаб одну в комнате. Она сидела, устремив глаза в окно на звездное небо. Светильник, стоявший в отдалении, с трудом преодолевая темноту, бросал на нее слабые блики. Хасан присел рядом, взял женину руку в свою и спросил:
— Что с тобой, Зейнаб?
Это был вопрос друга, страдающего при виде горя своей подруги. Он спросил от всего сердца, прерывающимся голосом, сильно волнуясь. Но она даже не шевельнулась, будто и не замечала его присутствия. Устремив рассеянный взгляд в темноту ночи, к сиянию далеких звезд, она думала о завтрашнем дне, когда она снова увидит Ибрахима.
— Что с тобой, Зейнаб? Скажи мне, милая, не таись! Тебе нагрубила моя мать, или кто другой обидел тебя? Ты так огорчена, будто случилось какое-то непоправимое несчастье. Может, тебе чего-нибудь хочется, или, может, ты на меня сердишься? Если так, то я признаю себя виноватым! Зачем мы будем ссориться из-за пустяков? Не грех ли это? Если кто-нибудь не так что сказал: моя мать, сестры, я… любой — так они неправы. Прости и забудь об этом!
