Проснулся Хамид в прекрасном расположении Духа. Вокруг царила непроглядная тьма, высоко над ним был натянут бархатный полог, усеянный звездами. Он уселся возле скрипящего водяного колеса, чтоб поговорить с батраком. Но тот, закутавшись в свой плащ, сладко дремал, а бык сам, без понуканий, ходил по кругу. Но вот бык остановился, и сон мигом слетел с крестьянина. Он закричал на животное и снова закрыл глаза. Хамид сделал еще одну попытку заговорить с ним, но работника окончательно сморил сон, он лишь изредка, показывая, что слушает Хамида, бормотал свое «ага».
Перед восходом луны сияние звезд стало меркнуть, и наконец появилась луна, ущербная, с чахлым румянцем, как бы пристыженная оттого, что запоздала. Открыв миру свой лик, луна осветила землю призрачным светом, под которым заблестели посевы, до этого черные и угрюмые. Легкий ветерок пронесся по огромному пространству над спящими травами, опьяненными его свежестью и прохладой проточной воды. Бык, вращавший колесо, продолжал свой путь, ни на минуту не останавливаясь, а хозяин его спокойно дремал. Хамид с радостью слушал однообразную музыку ночи, любуясь то близкой линией горизонта, то лунной дорожкой на зыбкой воде канала.
В молчании ночи он размышлял о многообразии жизни. Сколько чудес, повергающих в изумление разум, сокрыто там, за горизонтом? Сколько там живых душ! Им нет числа. А он, Хамид, так близко от них, и ничего о них не знает! Скрип колес, находящихся в отдалении, скрадывается расстоянием. Чем заняты люди, работающие возле них? Молчат они, погруженные в свои думы, или усердно трудятся на поле? Руки феллаха на рукоятке архимедова винта, и бык помогает своему хозяину. Это облегчает и ускоряет работу. И все живое наслаждается свежим ветерком, водой, тишиной и сумраком ночи так же, как наслаждается всем этим и он сам.
А звезды! Как удивительны эти небесные волшебницы, сияющие доброй улыбкой. Неужели они, эти крошечные точки, были свидетельницами начала творения, и пребудут вечно, в то время как наша жизнь — лишь краткий миг? Несмотря на столь высокое свое положение, звезды скромны и малы, как будто ход времени научил их, что глупо гордиться своим долголетием, что и большое и малое существует под властью необъятного. И разве это не удивительно, что они могут держаться там, в космосе, оцепенев в неподвижности или же медленно перемещаясь так, что это почти незаметно для глаз.
А что там, под землей? Кто знает? Там могила мертвого и колыбель живого, корни деревьев и трав, покой смерти и грохот вулканов! Там то, чего мы не ведаем.
Как бледна луна! Если верно, что на ней обитают живые существа, то это, должно быть, влюбленные, которые пылают такой страстью к предмету своей любви, что превратились в слабые, бледные призраки. Хамид долго глядел на эту светящуюся планету, будто вопрошая ее, а она молчала, тихо и плавно плывя по небосводу.
Небо снова поблекло, звезды почти угасли. Близилось утро. Хамид встал и направился в поля, чтобы посмотреть, хорошо ли вода напоила землю. Он дошел до конца залитого водой рисового поля, остановился и посмотрел на внезапно потемневшее небо. Но то была темнота, которая наступает на краткие мгновения перед самым рассветом. Небо тотчас прояснилось, и Хамид вернулся в свой шалаш. Он подозвал батрака и велел разжечь костер, чтобы разогреть остатки еды. А там, далеко из-за горизонта, солнце уже высылало своих предвестников. Хамид и работник прошли в молельню и уселись там в молчании. Хамид пристально смотрел на великолепный восход, на золото, разливающееся по небу. Вот оно озарило край поля, и сразу же выкатился огромный солнечный шар, чуть колеблясь между небом и землей, как в райской колыбели. Розовая дымка постепенно растаяла. Солнце поднялось быстро, потом приостановилось, и вот оно уже недвижно висит в небе, заливая землю морем огня и света, могучее, способное испепелить все вокруг. И пришел долгий день с его шумом и гамом.
Когда возвестили о наступлении полдня, Хамид снова удалился в свой шалаш. Проснулся он только на закате. Эта ночь прошла так же, как и первая, правда, на этот раз луна запоздала еще на полчаса.
Так дни шли за днями. По ночам, оставаясь в одиночестве, ласкаемый прохладным ветерком, Хамид думал о небе, о земле, о далеких людях, бессловесных животных, скрывающих в своем молчании какую-то удивительную тайну. Он давно уже привык к скрипу колеса, хоть немного оживлявшего сонное оцепенение. Этот скрип в глубоком безмолвии ночи сближал его с людьми. Одиночество больше не тяготило его.
