— Я ни в какие игры не играю! — заявил с достоинством новенький. — Здесь не детский сад.
Пацаны растерялись и молча отошли от него.
Тогда Узбек подошел к нему и, не говоря ни слова, изо всей силы хлестко ударил его в подбородок правым аперкотом снизу вверх.
Парень упал, но тут же вскочил и кинулся на Узбека. Узбек успел вторично нанести ему удар, но парень держался на ногах, и ему даже удалось разбить Узбеку лицо.
На новенького тут же налетела целая орава — человек пять или шесть, и начала его нещадно избивать. Били как попало и куда попало. Через некоторое время лицо парня напоминало кровавое месиво, но зэки, словно опьяненные видом крови, продолжали остервенело мутузить лежащего.
Вдруг двери с лязгом резко отворились, и в камеру вбежали контролеры. Избивавшие тут же разбежались по своим шконкам, словно мыши по норам.
Тогда контролеры начали наугад выдергивать из камеры подозреваемых и сажать их в отстойник[105]. Не минула эта участь и Узбека.
Через несколько часов его вывели из камеры и привели в кабинет.
— Герман Владимирович? — удивился Узбек.
— Да, садись. Ну что, загуливаешь? — улыбнулся Понтияков. — Мне тут вот Виктор Павлович, замначальника по режиму, заявил, что ты в хате за главного канаешь. Готовит тебе постановление на десять суток карцера. Он бы тебе пятнадцать выписал, да нельзя по закону, пока ты не осужден.
— Вот как, но ведь я невиновен, я не избивал его.
— Не надо ля-ля, — скептично посмотрел на него Понтияков. — Но я не за этим пришел. Это дело администрации изолятора. Я думаю, Виктор Павлович тебя простит, я с ним переговорю потом, а сейчас мне надо с тобой побеседовать по твоему делу.
— Так, я вас оставлю одних. Вы ведь зайдете ко мне потом? — спросил зам. начальника тюрьмы.
— Да, да, обязательно. В любом случае. — Объясни мне теперь, — обратился к Узбеку Понтияков. — Тебе Людоед случайно не рассказывал про своих знакомых или родственников? Может быть, ты знаешь, где живет его жена или какая-нибудь сожительница? А с карцером я утрясу, да и сроку тебе поменьше постараюсь сделать. На, держи, — и он протянул ему две пачки сигарет и пачку краснодарского чая.
— В принципе Людоед никому ничего не рассказывал. Жил он один, но где его родители живут, вы, конечно, должны знать.
— Это все понятно, но ты пораскинь мозгами, может, что-нибудь вспомнишь, а?
Узбек распечатал новую пачку «Астры». Жадно в несколько затяжек выкурил полсигареты, затем прикрыл глаза, напрягая память.
— Был такой момент, — проговорил он медленно через несколько минут, — это было года два тому назад, когда я только что познакомился с Котенкиным. Он пригласил меня к себе домой, угостил отменным коньяком, а затем куда-то вышел. От скуки я начал рассматривать оригинальную посуду и интересные книги в его «Хельге». Но я люблю читать зарубежную литературу, поэтому в первую очередь обратил внимание на свежие номера «Иностранки». Из одного из них, когда я перелистывал его, выпала небольшая фотография миловидной женщины. Я быстро поднял ее и на обратной стороне прочитал: "Любимому Игорьку от Люси. Город С. "
Я запомнил название этого города, потому что там живет мой дедушка, дядя моей матери.
— Город С, говоришь?
— Да. Я тут же вложил журнал на место и вернулся за стол.
— Ну ладно. Родина тебя не забудет, — иронично проговорил Понтияков. — А насчет карцера я решу. — И он энергичным шагом вышел из кабинета.
Осень в городе С. выдалась на редкость славной: можно было побродить по лесным рощам, которые были разбросаны по окраинам города, но Людоед твердо решил держать себя под домашним арестом…
Днем, чтобы убить время, он запоем читал всякие детективы и порнографические романы, отъедался и отсыпался, а поздно вечером, когда приходила с работы Люся, он, поужинав с нею и выпив пару стаканов чая с коньяком и медом, так называемый пунш, с жадностью и звериной страстью набрасывался на Люсю и почти до самого утра занимался с ней любовью.
Буфетчица удивлялась затворническому образу жизни своего любовника, но ни о чем не расспрашивала, боясь вызвать его гнев. Она оставила ему запасной ключ от своей квартиры, и он говорил ей, что якобы ходит днем по делам, а иногда, когда она его упрашивала, особенно в выходные дни, сходить с нею в кино или на какой-нибудь концерт, он сказывался больным или говорил, что ему просто неохота.
Так продолжалось несколько недель.
Котенкин не знал, что предпринять. Ему не было известно, повязали его кентов или нет, и где они вообще находятся — то ли в тюрьме, то ли в бегах. Кроме того, размышлял про себя Людоед: кентам своим он вроде бы про сожительницу в городе С. ничего не рассказывал.
В общем, он играл с жизнью в темную. В городе у него были друзья, но как найти их, не навлекая на себя подозрений, — ведь ему необходимо было затаиться, и чем дольше, тем лучше.
