Днем Зельда не очень обращала внимание на это, но ночью, когда доктора не было рядом, она все время думала о том, что она одна-одинешенька в этой пугавшей ее огромной каменной коробке, где гулко перекатывается эхо. Привратник дежурил внизу только до двенадцати, потом скрывался куда-то в свою нору, а до этого ровно в шесть часов вечера появлялись женщины, убиравшие конторы, и часто запах пыли и мокрой швабры проникал в убежище Зельды. Около десяти уборщицы кончали и уходили – и наступала тишина, прерываемая лишь иногда внезапным выстрелом – громким стуком захлопнутой двери, торопливо удаляющимися шагами. Зельда часто просыпалась от странных звуков, гулко раздававшихся в мертвой тишине пустого дома. Она старалась побороть страх. Ее дверь запиралась при помощи тяжелого болта и какого-то специального замка, который доктор принес и приладил сам. Он снабдил Зельду маленьким револьвером, и она была уверена, что сумеет пустить его в ход, если понадобится. Доктор неоднократно доказывал ей – и с каждым разом все более убедительно – что для нее безопаснее укрыться в этом мрачном доме с его пустеющими к вечеру конторами, чем в людной гостинице. Но все же по ночам здесь бывало жутко. В ту дождливую декабрьскую ночь, когда она убежала из дома дяди, доктор сразу привез ее сюда – тут они могли переговорить, никем не замеченные. Четыре маленькие комнатки его консультации, где пахло эфиром и йодоформом и стояли стеклянные шкафы с блестящими инструментами, показались тогда Зельде надежнейшим приютом, – и она, наконец, дала волю своему отчаянию. Доктор Бойльстон ждал терпеливо и молча, понимая, что ей надо выплакаться.
С той ночи все шло как-то автоматически. Доктор, как она и ожидала, проявил доброту, деликатность и участие. Он устроил ей постель на кожаном диване в приемной, достал одеяло, старое пальто, подушку и обещал прийти рано утром, чтобы обсудить положение и решить, что делать дальше. Он заверил ее, что ничего не скажет дяде и ни за что не допустит увезти ее в заведение Св. Катерины.
– Дорогой мой калифорнийский цветочек, сказал он, – вы в беде вспомнили обо мне, старом хрыче, и пришли за помощью, и я был бы последним из негодяев, если бы выдал вас!
Доктор сдержал слово и часто смешил Зельду, рассказывая ей, как он с невинным видом приставал к дяде и тетке с расспросами, не напали ли они на след беглянки, не получили ли известия от нее. Старый Бэрджесс, в конце концов, попросил его не говорить с ним больше о племяннице.
По утрам доктор являлся с булками, яйцами и всем прочим и принимался готовить завтрак на Вунзеновской горелке, и оба они хохотали, когда дело не шло на лад.
– Не вижу причин, почему бы вам не оставаться здесь, Зельда. Это – последнее место во всем мире, где они стали бы вас искать.
– А я думала ехать в Бэйкерсфилд, – сказала она нерешительно.
– Что вы там будете делать? Вас все знают, тотчас донесут дяде, и он пошлет за вами. Кейлеб – человек настойчивый. Он не успокоится, пока не найдет вас и не водворит в приют Св. Катерины. Я его хорошо знаю. Останьтесь здесь хотя бы на несколько дней, пока вас перестанут искать. Я доставлю вам сюда книги, все, что нужно, устрою, чтобы нам можно было обедать вместе. Они ни за что не догадаются, где вы.
Зельда слушала, хмурясь, крепко сжимая руки. В эти минуты она так остро ощущала свою беспомощность и заброшенность.
– Я бы хотела… – начала она.
– Да?
– Доктор Бойльстон, – продолжала она порывисто, – вы были так добры ко мне, изумительно добры. Не окажете ли вы мне еще одну услугу?
Он ждал, вопросительно глядя на нее.
– Не перешлете ли вы весточку от меня Майклу Кирку?
Он поджал губы и энергично покачал головой.
– Вам хочется, чтобы открыли ваше убежище? Я делаю, что могу, чтобы вызволить вас, Зельда, а вы хотите все испортить! Лучше бы вы вообще с этим делом покончили, право!
– Вы представления не имеете, как я люблю его, доктор!
– Он, кажется, гораздо моложе вас?
– Только на один год.
– А выглядит совсем мальчиком!
– Я хочу, я должна с ним увидеться!
– Ладно, ладно! – успокоительно промолвил ее собеседник. – Все это со временем устроится. Но я бы вам советовал пока не писать и не встречаться с ним. Может обнаружиться, где вы прячетесь, и у меня тогда возникнет куча неприятностей. Вам надо продержаться как-нибудь только три месяца, а там вы станете совершеннолетней, и они ничего не смогут вам сделать.
«Что за печальные, и вместе с тем занятные и полные событий три месяца!» – думала Зельда в один из мартовских дней, стоя у окна и глядя сквозь кружево занавесей на шумную и многолюдную Маркет-стрит. Трудно было теперь понять, как все это вышло, трудно проследить все те незначительные события, что день за днем подготовляли ее новое положение.
