– Еще одна ночь здесь, – он нежно погладил ее по плечу, – а завтра вы можете перебраться в свое собственное жилище.
Оказалось, что он снял для Зельды смежную с его консультацией квартирку, уже с месяц пустовавшую. В квартирке было больше приспособлений для хозяйства, чем в Бойльстоновской. И она даже соединялась дверью с этой последней.
Наутро доктор и Зельда под своей вуалью отправились закупать все, что нужно, от коврика у двери до чайной ложки. Вечером он добыл ключ и повел Зельду осматривать новое ее жилище.
– Вот тут вы можете устроить спальню, а здесь – мы будем обедать вместе, если вы пожелаете и впредь обедать со мной. – Он многозначительно улыбнулся.
Он стал рисовать в радужных красках жизнь, которую она будет вести в новой квартире, в полной безопасности от преследований дяди. Первый раз за все три недели у Зельды стало легко на душе.
– Все это будет ваше, ваш собственный угол, – говорил доктор.
– Собственный угол! – повторила она с восторгом.
Промелькнули в памяти чердак, чулан в подвале, оранжерея, местечко меж ветвей ивы… Все места, где она пыталась создать себе этот «свой угол».
– И мне можно будет завести щенка или кошку, чтобы не было скучно? – спросила она со счастливым смехом.
Доктор утвердительно кивнул и ласково поглядел на нее.
– Вы очень добры ко мне, – промолвила Зельда, и губы у ней задрожали.
– Зельда, да для меня это самая большая радость, какую я когда-либо имел в жизни! – сказал внезапно охрипшим голосом Бойльстон и обнял ее.
В порыве признательности она припала головой к его плечу.
– Зельда, девочка моя маленькая, мой цветочек! – прошептал он. – Так вы немножко любите старого Бойльстона, да?
– Вы – такой добрый…
– И мне можно будет когда-нибудь поцеловать вас, да?
Глаза его сквозь стекла очков ярко сверкали, губы кривились от волнения. Он был до трогательности похож на голодного мальчика, и Зельда не могла отказать ему в поцелуе.
– Ах, Зельда, Зельда! – вскрикнул он, когда она высвободилась. – Вы не знаете, как я вас люблю. Вы – изумительная девушка!
На следующий день они снова отправились в поход по магазинам. Хорошенькая, крытая плюшем мебель для нового жилища, широкая кровать, одеяло, газовая печка, посуда, белье, зеркало, тысяча мелочей и, наконец, белый пушистый шарик, величиной с два кулака Зельды, с розовым носиком, розовым язычком и розовыми ушками, окрещенный «Джинджером».
– Ах ты, прелесть, прелесть! – шептала в пушистое ушко Зельда, подымая котенка к лицу и любуясь им. – Что бы я стала делать без тебя? Ты – мой единственный товарищ.
Ночью Джинджер спал на ее постели, свернувшись в клубочек, так что виднелся только розовый носик. А она зарывалась лицом в его белую шерсть и шептала: «Майкл!» И горячие слезы жгли ей щеки и капали на подушку.
Первые дни прошли в хлопотах. Понемногу все было расставлено, прилажено, и наступил день, когда она объявила Бойльстону, что она уже совсем устроилась и надо отпраздновать новоселье. Зельда – дочь повара – стряпала прекрасно и приготовила пир на славу. У них с доктором вошло в обычай завтракать и обедать вместе. Зельда, стараясь угодить ему, проявляла чудеса кулинарной изобретательности. Доктор, разумеется, рассыпался в похвалах и, в свою очередь, баловал ее, принося постоянно сласти, вино, сыр и разные подарки – книгу, пару шелковых чулок, браслет. Каждую неделю Зельда находила на своем столе двадцать долларов. Она теперь, здороваясь и прощаясь, постоянно целовала доктора. Ее трогало смиренное обожание, которое она читала в его глазах. «Он такой простодушный и славный малый», – думала она.
«Принцесса в башне» – называл он Зельду.
Она жила одна в огромном доме, и о ее существовании здесь знала только старуха Гоббс, приходившая убирать консультацию. Но миссис Гоббс была воплощенная скромность и преданность, и ее нечего было опасаться.
«Принцесса, заточенная в башню»… Это так романтично… Но в этом было щемящее душу одиночество… Глядя сквозь занавески на шумную, людную Маркет-стрит, Зельда воображала себя несчастной принцессой у окна тюремной башни. Жизнь – разочарование, жизнь – пуста и бесплодна. Такова, по крайней мере, ее жизнь. Она была узницей, находилась в зависимости от чужого человека. Этот человек, если она его чем-нибудь обидит, может выбросить ее на улицу. Следовало быть с ним любезной и милой.
