– Так вы этого не сделали?.. Что же она сказала?.. А я бы на вашем месте… Нет, конечно, не следовало!..
Пока Оливия, улыбаясь, слушала и отвечала, Зельда уныло смотрела в окно. Крыши, крыши, безобразные дымовые трубы, серые стены – все неприветливое, некрасивое, какое-то угрожающее…
Принесли большую корзину роз. Оливия с загадочной усмешкой прочитала записочку и разорвала ее на мелкие кусочки.
– Да, так на чем вы остановились? – повернулась она, наконец, к Зельде, все еще улыбаясь своим мыслям.
– О, я кончила. И мне пора…
– Нет, милая, и не думайте! Я вас целый век не видала и нам надо поболтать как следует. Так что же вы теперь делаете? Вы еще ни слова не сказали мне об этом…
– Да, право, не о чем рассказывать. Я временно помогаю одной приятельнице, хозяйке меблированных комнат, – вот и все.
– Вы всегда отличались сердечностью. А как прекрасно вы умели передразнивать всех, помните? Вы меня очень развлекали во время этих ужасных переездов… Мы с Генри тогда все ссорились, он не только не наживал, он терял деньги и, кроме того, я терпеть не могу кочевать. Слава богу, что эта комедия Блюма даст нам возможность посидеть на месте. Но если мы снова пустимся в дорогу, я заставлю Генри взять вас с собой. Вы меня снова будете развлекать… Кто там, Мамми? Ах, как ты меня испугал, Генри! Входи, входи! Здесь только мисс Марш. Ты ее помнишь, конечно?
Вошел мистер Мизерв, по-прежнему красивый, крепкий, широкоплечий, может быть, только чуточку поседевший и отяжелевший. Зельда всегда и восхищалась им, и немного его побаивалась. В узкой комнате отеля, посреди дамских тряпок и безделушек, он казался огромным. Зельда встала, прощаясь, но Мизерв удержал ее за руку.
– Ну, ну, куда вы так спешите, Зельда? Боже, уже два года, не правда ли, Нэд, как мы были в Калифорнии?.. Как вы поживали все это время?
– Она вышла замуж за Сельби. Помнишь этого романтического шалопая, с которым мы имели столько хлопот? Они поженились и играли в водевиле, а когда вернулись во Фриско, он бросил ее…
– Та-та-та, не много она потеряла, – сказал Генри, не отводя глаз от лица Зельды. – Вам, должно быть, пришлось пережить трудное время?
– Он возмутительно с ней обращался! – снова вмешалась Оливия.
– А чем вы занимаетесь теперь? – спросил ее муж у Зельды.
– Она оставила сцену, – продолжала отвечать за Зельду Оливия. – Она говорит, что никогда не вернется на нее снова. И я то же ей советую…
– Да замолчи ты, ради бога, Нэд, и дай ей самой отвечать!
Зельда засмеялась и рассказала о себе, как можно короче.
– Но Оливия не совсем права. Я очень серьезно подумываю о возвращении на сцену. Мне кажется, что это мое истинное призвание…
– О, гримируется она великолепно, Генри, – снова стремительно вставила Оливия. – Тебе бы надо было видеть ее вчера! Этот дон-жуан, Кэйрус, совсем потерял голову… не суди по ее сегодняшнему виду.
Мизерв повернулся к жене с таким скучающим выражением на лице, что та тотчас замолчала.
– Не снимете ли шляпу? – предложил он Зельде. Она повиновалась. Генри подошел к окну, поднял штору и еще раз всмотрелся в ее лицо.
– Теперь повернитесь! – скомандовал он. – Так, теперь с другой стороны…
– Вы, кажется, были хороши в диалогах, насколько я помню? – сказал он, окончив этот осмотр.
– Не знаю, право… Я не пробовала выступать в чем-нибудь трудном…
– А вы пробовали имитировать «кокней»?
– Я… не знаю, что это такое – «кокни».
– Это – жаргон лондонской черни, на котором говорят прислуга, рабочие и так далее. «Кокнями» называют обитателей Ист-Энда…
– Я попробую…
– И вы будете работать усердно?
– О, да. Я не боюсь работы.
– Днем и ночью, а? Обещаете?
– Да, конечно.
Генри повернулся к Оливии.
– Я думаю, наша задача разрешена… если она поработает над собой.
– О чем ты толкуешь, не разберу?
– Нам именно этого типа женщина и нужна: женщина, которую сшибли с ног, у которой в лице печаль и одухотворенность, которая изголодалась по чему-то, чего она лишена… уверяю тебя, Нэд, она создана для этой роли, она как раз то, что нам нужно.
– Нужно для чего? – вскричала его жена. – Понятия не имею, о чем ты говоришь…
– Ах, господи, для роли Дженни.
– Какой Дженни?
– Да для «Дженни-Поломойки», идиотка ты этакая!
