– Ох уж эта уборщица, всегда оставляет здесь свои вещи, – улыбнулся он, вытаскивая из ящика белый пластиковый стаканчик с отпечатком фиолетовой помады и ставя его вверх дном в полуметре от меня. Он посмотрел на меня, я посмотрел на него в ответ.
Он снова сунул руку в ящик и достал пачку сигарет.
– Будете? – властно спросил он, позволяя курить там, где это было запрещено.
– Нет, я не курю.
Я не хотел вступать в его игру ни при каких условиях.
Он сделал две или три затяжки, выбрасывая клубы дыма в воздух, по-прежнему развалившись в кресле.
– Надеюсь, что это останется между нами, – подмигнул он мне, и я сразу понял, что он имел в виду вовсе не сигареты.
– Да, не волнуйтесь, – ответил я.
– Видите ли, – продолжил он неторопливо, делая еще одну затяжку, – есть удовольствия, которые нельзя запретить. И незачем кому-то об этом знать. Кроме того, нехорошо вторгаться на чужую территорию, ведь никогда не знаешь, что можешь там найти. Вы меня понимаете?
– Да, не переживайте.
– Отлично. Тогда нам больше нечего сказать друг другу, не так ли? – Он сделал последнюю затяжку, а потом затушил ее в пластиковом стаканчике.
– Нет.
– Отлично. Отлично. Ах да, и помните, что я начинаю переживать, когда наши сотрудники так много времени проводят на работе. Ведь у всех есть семьи, социальная жизнь… – он раздавил стакан и бросил его в мусорную корзину.
– Вам не о чем переживать, я постараюсь уходить домой вовремя.
«Три, два, один – нокаут», – подумал он, но в действительности я уже покинул ринг, успев увернуться от удара и вернуться в целости и сохранности на свое место.
Понедельник, 15 апреля 2002
В выходные мы с Реби практически не смотрели друг на друга, практически не пересекались. Мы жили параллельно в доме, который все меньше и меньше становился похожим на дом.
Шесть часов вечера очередного понедельника. Мне совсем не хотелось работать. Если честно, мне вообще ничего не хотелось. Поэтому я убивал время своим любимым еще с детства занятием: игрой в цифры. Я взял лист бумаги, белый, чистый.
Взял черную ручку, потому что зеленая так до сих пор и не нашлась, и начал по косточкам раскладывать свою жизнь. Записал:
Остальное – это все, что у меня было. Остальное – чтобы время от времени поговорить, полежать на диване, поставить стиральную машинку, посудомойку, сушилку. Остальное – чтобы посмотреть телевизор. Остальное – обязательный атрибут каждого дня. Остальное в моей жизни, остальная жизнь.
Остальное – один час. Загнанный в угол час посреди ночи, ничего не меняющий, ни на что не используемый. Бесполезный час, чтобы прогуляться, посмотреть фильм или заняться спортом.
План: подниматься вместе в горы, купаться вместе в реке, промокать под дождем, рисовать дома в воздухе и облака на земле, отказаться от этой бесцельной жизни, дотянуться до мечты, использовать губы для чего-то большего, стареть осмысленно, а не по накатанной, как было до сих пор. Обедать в ресторане, где официант знает нас по именам, где люди спрашивают нас о Карлито, когда он болеет, где мы можем пригласить домой друзей перекусить, путешествовать по местам, не имеющим ничего общего с офисом, с квартирой, которую мы изучили досконально.
Я порвал лист бумаги.
Осмотрелся и снова подумал об онкологе, но так и не заметил никого, кто был бы похож на больного.
Тоскливо ждал.
19:30.
Вторник, 16 апреля 2002
Я совершил ошибку, которую в действительности совершил уже давно.
Луиза вошла в кабинет дона Рафаэля, и я последовал за ней. Я забыл о нашем пятничном разговоре.
У нее не было привычки открывать чужие ящики, а у меня была. Но это произошло случайно, непреднамеренно, по нелепому стечению обстоятельств.
