Иван Матвеич выпрямился во весь свой высокий рост и так, с мокрым лицом, спросил:
- Какой Софроныч?
- С которым ты в городе работал. Еще письмо он тебе писал…
- Постой… Ты откуда его знаешь?
- Не велено сказывать.
- Да ты чей?
Я сказал. Иван Матвеич торопливо утер лицо и руки, потом сказал:
- Пойдем к отцу. Знаю я его.
Пришли. Иван Матвеич сразу же сказал:
- Мне бы, Василий Данилыч, с тобой надо поговорить.
- Говори тут - некому у нас вынести.
- Нет, все-таки надо бы по тайности.
- Тогда пойдем в огород.
- И парнишку твоего надо.
- Неуж что худое наделал?
- Нет, ровно.
В огороде у нас росло два черемуховых куста, под ними стояла скамейка. Место это называлось садом. Тут и уселись.
Иван Матвеич, понизив голос, проговорил:
- Сынишка твой сейчас мне поклончик передал от человека, которого ему, ровно, знать неоткуда. Стал спрашивать, где видел, а он говорит - не велено. Вот и повел к тебе. Пусть расскажет.
Тут уж пришлось сказать все. Отец пожалел:
- Ох, ребята, ребята, давно бы сказать надо! Хоть мне, хоть Гриньше, хоть Илье. Беги-ка за своими заединщиками да Илью тоже позови. Скажи, дело есть.
Через несколько минут на скамейке прибавился Илья Гордеич, Петькин отец, а мы все трое уселись на земле. Мой отец сам рассказал, как было дело, потом сказал нам:
- Вы, ребята, теперь про это забудьте. Будто и не было. Слышали?
- Без вас того человека уберем, - добавил Илья Гордеич.
- Без нас не найти, - ответил Петька. - Он на нашу песенку отзывается, а вы не умеете.
- Найдем и так. А вы забудьте! Никому чтобы! Панок-то, Егорша, не твой?
- Мой…
- Смотри! Всем говори - давно потерял.
- Я так и думал…
- Ну, а теперь бегите играть.
Когда нас так отстранили, Петька первым делом налетел на меня:
- Распустил язык! Все им сказал. Кто тебя просил?
- Сам бы шел!
- «Сам бы, сам бы»! А ты что?
- А то… Не поверил Иван Матвеич. Пойдем, говорит, к отцу.
- Ну?
- Ну я и рассказал.
- Все, как было? И про место, где он лежит?
- И про место…
- Вот и вышел «малый мой, малый мой, понесу тебя домой»! Теперь, думаешь, они что скажут?
- Так ведь спрячут его.
- Спрячут-то спрячут, да тебе не скажут. Слыхал у них разговоры: «Отвяжись! не твое дело!»
- Узнаем, поди, потом, - отозвался Колюшка.
- Когда узнаем? Как большие вырастем?
В это время отворилась калитка. Вышел Иван Матвеич и не спеша зашагал к своей улице. Вскоре вышли и наши отцы.
Отец Петьки зашел к себе во двор, а мой прошел мимо и повернул в переулок налево.
- Видал? Сговорились уж, а про нас и помину нет! Это так точно.
- Ну-к что…
- Вот те и «ну-к»! Узнать-то охота или нет? Беги, Егорша, за отцом. Если он брать не станет - скажи, в Доменную, мол, надо, а мимо Кабацкой боюсь один. Я к Сеньше сбегаю. Пусть он за своим отцом глядит. А ты, Кольша, тут сиди. Никуда, смотри, не уходи. Если мой тятя куда пойдет, беги за ним.
Своего отца я догнал, когда он поравнялся с соседней, Кабацкой улицей. Отец усмехнулся:
- Тебе куда?
- Я, тятенька, в Доменную… К Силку Быденку…
- Зачем это?
На этот вопрос я не знал, что сказать. Никак не придумывалось.
- Так… Говорят, у него крючки есть…
- Самоловы, поди?
Я обрадовался и принялся врать о крючках, но отец не дослушал:
- Ступай домой.
В голосе не было строгости, и я уже по-простому запросился:
- Я с тобой пойду!
- Нет, Егоранько, нельзя. Потом тебе скажу…
- Когда скажешь?
- Ну, когда надо, тогда и скажу. Ступай! Некогда мне. - И отец нахмурился.
Приходилось идти домой без удачи.
Петьки еще не было. Кольша спокойно сидел на завалинке у Маковых. Я сказал, что отец меня воротил, и в утешенье себе добавил:
- Обещался потом сказать.
- Ну-к, я говорил - скажут. Зря Петьша трепещется.
С этим я не мог согласиться. Когда еще скажут! Надо теперь узнать.
От Маковых вышел Илья Гордеич. Одет он по-праздничному, но как-то чудно: ворот синей рубашки расстегнут и торчит заячьим ухом, суконная тужурка надета в один рукав, левый карман плисовых шаровар вывернут, фуражка сидит криво и надвинута на глаза. Что это с ним? На ногах нетвердо держится! Когда напился? Сейчас трезвехонек был.
- Что, угланята, уставились? Пьяных не видали? - спросил Илья Гордеич и, пошатываясь, пошел вверх по улице.
Мы переглянулись и стали смотреть, что будет дальше. Пройдя домов пять, Илья Гордеич совсем по-пьяному затянул:
Запыхавшись, прибежал Петька и стал рассказывать:
- Сеньшин отец с удочками пошел! В ту сторону… Понятно? Не поймаю ли, говорит, вечером ершиков, а у самого и червей нет и удочки у Сеньши взял. Рыболов, так точно… У вас что?
Мы рассказали. Петьку больше всего удивило, что отец у него напился.
- Вина-то в доме ни капельки. Знаю, поди. Выдумываете?
- Ну-к, гляди сам. Вон он у Жиганова дома куражится.
- Верно… Пошли, ребята!
Около камней у дома подрядчика Жигана стоял Илья Гордеич и громко спрашивал двух работников Жигана:
- Мне почему не гулять? Сенцо-то у меня видали? Что ему сделается, коли оно у меня под крышей… а? Слыхали про Грудки-то? Нет? Все зароды в дыму. Не слыхали?
Со двора торопливо выбежал Жиган и, отирая руки холщовым фартуком, спросил:
- О чем ты, Гордеич?
