- Это и для меня загадка. Он и в самом деле с иронией говорил о тебе как об ученом... Вот Хлебников... Ради Хлебникова он готов был расшибиться. Однажды сказал: "Таюша, нам страшно повезло, что у нас есть Хлебников. Он, разумеется, талантами не блещет. Но вот ученый из него, нашего "суворовца", получится. Я рад, что у меня есть такой ученик. Он многого добьется, Тая, поверьте мне". А о тебе, Саша... "Пусть, - говорит, - работает, как умеет. Я ему не нужен - зачем ему электронная машина? Он сам знает, что ему нужно. Это редкий в наше время дар. Мир сейчас жесткий - весь из граней и углов. Нужно уметь ходить по острым углам. И не только ходить, но и подниматься вверх. Хлебников это умеет. Отлично умеет. Ему бы немного таланта... Это был бы ученый с мировым именем. Но что я смогу - все ему передам. Я знаю: у Хлебникова ничего не пропадет - все использует для дела. А вот Саше мне передать нечего..." Ты что-нибудь понимаешь?
- Не знаю... Кажется, немного понимаю. Я так отчетливо вдруг представил его... Его красный, толстый, покрытый капельками пота нос, отвислые щеки, выцветшие глаза. Глянешь в эти глаза... Словно ожог - такая ирония! А может, не только ирония? Да нет, он всех давил своим интеллектом - как прессом. Спорить с ним было невозможно. Да и разговаривать... Тая, пожалуй, только и могла с ним разговаривать, не обжигаясь.
- Понимаешь, Тая, он был настолько поглощен своей работой... Это ведь однобоко, верно? Мне кажется, Андрей Михайлович и в самом деле страдал от... От бездуховности, что ли.
- От бездуховности? Ты думаешь, что говоришь? Андрей Михайлович бездуховный человек? Тая отстранилась от меня. Глаза потемнели.
- Таюша, успокойся. Я совсем не это имел в виду. - Тая отступила к двери. - Андрей Михайлович был очень крупным ученым, но... Как бы тебе сказать поточнее... Он был философом, понимаешь? Он так или иначе пытался понять сущность человека. И чувствовал, что ему что-то не хватает. Ты говоришь, он искал. Вот это он и искал... чего в себе самом не находил. Но не во мне какая ерунда!
Тая была уже в двери. Так и уйдет?!
- Тая, давай не будем ссориться. Мы без конца с тобой ссоримся из-за Андрея Михайловича. Просто проклятье какое-то: умер, а все равно... во все вмешивается. Ты решила идти домой? Вот тебе ключ от дома.
Вложил в ее руку ключ от квартиры, сжал пальцы - потеряет еще, привлек к себе - так близко я, кажется, еще никогда не видел ее коричневых, таких испуганных и таких ничего не понимающих глаз. Осторожно, боясь спугнуть ее мимолетную успокоенность, я поцеловал ее.
- Иди. У тебя другого пути нет - только со мной. И у меня тоже. Так сказал Андрей Михайлович. А более умного человека мы с тобой не знаем.
Проводил ее до лестничной площадки, спускаясь на повороте, она еще раз посмотрела па меня вопрошающе-удивленно, я улыбнулся ей: "Иди!". И она ушла"
А я вернулся к себе, к ворохам бумаги на столе, сдвинул все в сторону и долго успокаивал разболевшееся сердце маленькими глотками холодной воды.
Я, видимо, уснул посреди бумаг, графиков и диаграмм. Тряхнул головой, отгоняя сон, с закрытыми глазами протянул руку к телефону, поднял трубку, поднес к уху не тем концом и услышал под носом:
- Александр Валерьевич, кривая капнографа ползет вниз. Уже два с половиной процента...
- Как себя чувствуют испытатели? - Я еще не проснулся, я еще не понял, о чем мне говорит перевернутая "вверх ногами" телефонная трубка.
- Спят. Пульс и дыхание в норме.
Глава четвертая Путь решения
На девятые сутки к гермокамере подсоединили фитотрон. Выждав минут пятнадцать, пока они освоятся со своим "огородом", с расширением жилплощади и с ослепительным солнечным светом ксеноновых ламп, я вызвал на связь Михаила - меня интересовала психологическая реакция членов экипажа.
- Слушай, Саша, ребята с ума посходили! Жрут лук, сельдерей, колосья пшеницы жуют! Едва оттащил их от грядок. Мы решили загорать - такой свет! Как будто на юге - понимаешь?
- Понимаю.
- Нет, ни черта ты не понимаешь, старик. Знаешь, как пахнут листья салата? Духами! - выкрикнул он.
Опять его понесло... Лицедей! А как критиковал всю эту нашу систему жизнеобеспечения. "Тульский самовар на атомном реакторе..."
Мы встретились тогда случайно - как-то под праздники, на проспекте.
"Послушай, старик, это о вашей работе писала "Космическая медицина"? В последнем номере".
"О нашей".
"Молодцы. Я бы хотел поработать с вами - дело архиинтересное. Важное. Ради такого дела стоит жить. Жаль только, Циолковского вы поняли превратно".
"То есть как это превратно?"
"Ну, может, я не так выразился... - Он задумался. - Если уж вы решили переделать физиологию человека... Что ж тогда так робко, по-школярски? Усмехнулся. - Знаешь, что вы делаете? К атомному реактору пытаетесь приделать тульский самовар. Для охлаждения..."
"Ну, знаешь ли! - возмутился я. Этот его тон... - Мы решаем техническую задачу".
"Вот именно: сугубо биолого-медицинскую задачу".
Он нахмурился, брови сбежались к переносице.
"Циолковского вы, конечно, извратили. Да и профессор Скорик... Он же имел в виду совсем другое".
