Стихи, написанные поэтом в последние годы, звучат как нечто единое целое. Это своеобразный итог многолетних размышлений над пережитым и перечувствованным, над всей своей жизнью с ее восторгами и разочарованиями, обретениями и потерями, ошибками и победами. Каждое стихотворение, чеканное по форме, исполнено глубокого философского смысла. Есть среди последних стихов – печальные, а есть и такие, которыми поэт словно бы прощается с нами:
И всё, и всё… Навеки кану.
Уйду. И я уже не стану
Сидеть у вашего огня.
Всё это будет без меня.
Но это предчувствие конца не мешало ему любить жизнь, радоваться всем ее проявлениям: веснам и морю, грозам и тишине, общению с друзьями, воспоминаниям, великому чуду русской литературы, любить людей и быть благодарным судьбе за каждый прожитый день. Его гостеприимный дом в Пярну стал центром притяжения и для эстонской интеллигенции, и для московских друзей. Мне тоже посчастливилось гостить в этом уютном доме и на всю жизнь запомнились те несколько ранних холодных весенних дней, когда Дезик выходил к завтраку из своего кабинета, где уже провел несколько часов за работой, шутил с женой и детьми и предлагал сразу после завтрака отправиться на прогулку. И мы бродили по пустынным старинным улочкам, выходили к морю, слушали шипенье волн, сидели в маленьких, с редкими в это время года посетителями кафе и без конца говорили, говорили и вспоминали…
Да, мне повезло в этом мире —
Прийти и обняться с людьми.
И быть тамадою на пире
Ума, благородства, любви.
А злобы и хитросплетений
Почти что не замечать,
И только высоких мгновений
На жизни увидеть печать.
Так он воспринимал жизнь. Самые последние слова, которые он произнес после смертельного сердечного приступа, случившегося с ним в таллинском театре, на организованном им вечере, посвященном столетию Бориса Пастернака, когда его удалось на мгновенье вернуть к жизни, были:
– Всё хорошо, ребята, всё хорошо…
И тут его не стало.
Друзья давно полушутя-полусерьезно называли Давида Самойлова – «Наш Классик», а он отшучивался, порой даже сердился. Помню, как, открывая один из его вечеров в Пушкинском музее, я, естественно, сказала о нем и о его стихах хвалебные слова. Он остановил меня:
– Ты что же это меня по высшему классу представляешь? Не нам с тобой судить об этом, только время расставит всё на свои места…
И словно бы подтверждая свои слова, тут же прочел с эстрады:
Вот и всё. Смежили очи гении.
И когда померкли небеса,
Словно в опустелом помещении
Стали слышны наши голоса.
Тянем, тянем слово залежалое,
Говорим и вяло, и темно.
Как нас чествуют и как нас жалуют!
Нету их. И всё разрешено.
Время не идет, а летит и летит, всё стремительнее, и всё яснее вырисовывается образ большого Поэта. Теперь-то мы можем с уверенностью сказать, что не только его современники, но и будущие поколения будут гордиться, что есть в великой русской поэзии прекрасное имя – Давид Самойлов.
Зиновий Гердт – живая легенда! Нет, я не оговорилась, именно
Вспоминается яркий весенний день, сижу на скамейке возле нашего дома в Лаврушинском. Из дверей сберкассы Охраны авторских прав, куда перечисляют гонорары, выходит Зиновий Ефимович, Зяма, Зямочка, как с нежностью называли его друзья. Вот радость-то! Обнялись, расцеловались.
– Ты что здесь сидишь? Ждешь кого-нибудь или ключи забыла?
– Да нет, солнышко – загораю. Мартовское солнце, для загара лучше не придумаешь…
– Загораешь?! Молодец! Ялта и Пицунда теперь не наши, будем загорать в Лаврушинском. Кстати, у тебя деньги есть?
– Есть.
– Жаль… И хватает?
– Даже на гостей хватает! Зайдем, пообедаем…
– А у меня лишние, хотел поделиться! За приглашение спасибо, но тороплюсь. Ничего, скоро с Таней к тебе нагрянем!
