– Да бросьте, дон Рамон, – я приподнялся из-за стола и встал, опершись на него руками. – Вы дворянин или были им совсем недавно. Я приглядывался к вам.
Временный капитан отшатнулся и уставился на меня. В его глазах мелькнула тревога. А я продолжил:
– Не только я вам интересен, вы мне тоже. Вы отличаетесь от окружающих вас матросов. Вас выдаёт манера говорить. Грамотно выражаете свои мысли, правильно строите фразы, не как простолюдин. Ваши руки хоть и загрубели от тяжёлой работы, но сохранили свою аристократическую форму: запястье узкое, пальцы длинные. Матросы держатся с вами, как с офицером, а не как с одним из вчерашних матросов, выбившимся в боцманы. Если посмотреть на ваше лицо, особенно когда вы наблюдаете, как команда работает – на нём появляется выражение командира высокого ранга, привыкшего повелевать, а не дублировать чьи-то распоряжения. Такое же, как на лице князя Северского или дона Мигеля, капитана. Один в один! Даже у дона Педро нет такого выражения, хоть он и второй по статусу на корабле. – Я выпрямился и шагнул к окну. Мне показалось, или так оно и было, что за ним мелькнула тень. Шалит нечистая сила! Как важный разговор, так за окнами шастать начинает, уши греть. Я плотно прикрыл окно и продолжил:
– И дон Мигель, и дон Педро разговаривают с вами не как с подчинённым, а как с равным. Чем это можно объяснить? Тем, что они знают, кто вы на самом деле. И ещё. Из этого шкафа, – я указал пальцем, – пропали навигационные приборы. Красть их некому. Никто на галеоне, включая и меня, пользоваться ими не умеет. А «простой» боцман, – я выделил голосом слово «простой», – умеет! Я видел, как вы сегодня с ними работали. Поэтому у меня к вам несколько вопросов, кабальеро: что означает ваш рассказ, чего вы от меня хотите и кто вы на самом деле?
Рамон сидел, выпрямившись, с каменным лицом, и только бледность и двигавшиеся на скулах желваки выдавали его душевное состояние. Пауза затягивалась. Я взял кубок и отпил глоток. С хрустом разгрыз сухарь. Этот звук, видимо, помог Рамону сбросить оцепенение и посмотреть на меня. В его глазах я увидел сложную гамму чувств, но в них отсутствовала злоба и агрессия. Только растерянность, досада и, почему-то, облегчение. Постепенно гамма сменилась гармонией, и на меня смотрел уже успокоившийся, принявший решение человек.
– Я поражён вашими словами, дон Илья, – ровным голосом произнёс Рамон. – Мы ведь с вами практически не общались. Вашей наблюдательности и умению делать логические выводы на основе скудной информации могут позавидовать и иезуиты. Отвечаю в порядке заданных вопросов.
Он поставил на стол недопитый кубок и начал говорить:
– Я весь рейс приглядываюсь к вам, русичам. К вашему поведению, отношению друг к другу, к иным людям, простых воинов к дворянам. Как ваши благородные доны относятся к простолюдинам и воинам. Откровенно говоря, я поражён! Вы все как братья, а ваш герцог – всем вам отец родной! По слову которого любой из вас готов сделать всё. Он заботится о вас, следит за тем, как живут его люди, и старается эту жизнь облегчить. К примеру, питание. На испанских кораблях каждому матросу выдаётся провиант на неделю по установленным нормам. И что матрос с ним будет делать, съест сразу или частями, сырым или будет сам варить и жарить, никого из обитателей шкафута не интересует. Повар существует на корабле только для командования. А ваш герцог, узнав об этом порядке, поговорил с капитаном, и повар стал уступать своё место вашему кашевару. Который готовит, кстати, лучше капитанского. Узнав об этом, матросы каким-то образом договорились с нашим покойным мастером поварёшки, и он стал готовить на всю команду. Правда, приворовывая. Потому, наверное, и не выжил в тот шторм, когда вы песни пели и смеялись, а матросы тряслись от страха. Вот это тоже мне в вас понравилось. Вы не умираете раньше смерти!
