— Тащи его, ребя! Улю-лю...
Ему не дали договорить. Десятки рук, будто по команде, рванулись к нему, подняли, как пушинку, понесли. Подкатили тачку, усадили с ногами, накрыли рогожей извазюканной, забрызганной известью. И повезли с гиканьем, с руганью до трамвайной остановки. Там скинули.
Он поднялся, растрепанный, грязный.
— Прихвость! Буржуйский подпевала.
— А ну, вались! А ну, пшел!
Какой-то дядечка, хихикая и кривляясь, сунул ему в руки пятак.
— На дорожку на. На дорожку... Хе-хе, на дороженьку...
Надо было швырнуть ему в поганую его рожу этот пятак! В морду, растянутую в щучьей улыбке. А он не швырнул. Не смог и не посмел. И табу: это ж простой народ — нельзя.
Позванивая, подкатил трамвай, шагнул на подножку. В окне увидел свой «протос», Кузяев спешил на завод. Хотел крикнуть, заколотить кулаками по стеклу. Кузяев! Но не крикнул, не заколотил, ничего. Трамвай тронулся, мотаясь. Подошел кондуктор, издали уже смотрел с любопытством: «Ваш билет? — Он разжал ладонь, протянул пятак. — Грязным в транвай неззя, обтерлись бы, барин, раз вы пассажир». — «Оботрусь», — сказал и заплакал, закрыв лицо руками.
Вечером у Трепьева в хозяйской половине, где жил сам огородник и его жена Дуся, собрались все постояльцы. Такое дело, слухи пошли, что завод закрывают! Паша́ заволновался.
— Выходит, зря царя скинули! Хоть какой, а все ж порядок был, не сравнить... Дилехтора, понимашь, на тачке... Дилехтора!
— Анархизма, — соглашался Петр Егорович, — анархизма, да. Настоящий рабочий такого сделать не мог. Это сезонники...
— Так и что же будет теперя-то? А? Керенского ругают.
— Иди ты со своим Херенским.
— Не дело, конечно, — продолжал Петр Егорович. — Мы резолюцию приняли, чтобы извинились перед Бондаревым, написали, что насилие, допущенное рабочими в пылу невероятного раздражения и озлобления, считать грубой ошибкой и впредь явлением совершенно недопустимым. И домой к нему направили с делегацией.
— А он?
— А он на завод возвращаться отказался!
— Видал, образованный! Видал... Насилия, кричат, насилия!
— Она и есть насилия, — подтвердил Редькин, моргая. — Как же так можно, ученого человека, науки изучал. Служащие забастовку объявили, жалованье не плачено.
— Неладно получилось, — согласился Михаил Егорович.
Помолчали. На столе тускло горела керосиновая лампа, чадила, высвечивая лица собравшихся. Тикали ходики с бумажными розами на гирях. Тик-такс, тик-такс... Время было давно за полночь. Жена огородника прикорнула в уголку, и ее плоское лицо белело в темноте.
— Ох, дела...
— Дела ох, — уточнил Михаил Егорович, сверкая глазами. Полез за пазуху, достал мятую бумагу, разгладил на колене. — Лампу-то подвинь! — приказал. — Небось, воду в карасин льешь, света нет. Ох, грехи наши, жадность наша. Читать вам буду. — И начал. — «Нам в бой иттить приказано: «За землю сгиньте честно!» За землю? Чью? Не сказано. Помещичью, известно. Нам в бой иттить приказано: «Да здравствует свобода!» Свобода? Чья? Не сказано. Но только не... народа».
— Во здорово!
— Тише ты! Дай дослушать. Читай, Миша.
— Ну, значит... Ага. Вот... «Нам в бой иттить приказано: «Союзных ради наций». А главного не сказано: чьих ради асси... асси-гнаций? Кому война — заплатушки, кому — мильон прибытку. Доколе ж нам, ребятушки, терпеть такую пытку?»
— Здорово!
— От и до!
— Лихо!
— Надо с немцами замиряться!
— Да при чем тут немец! — возмутился Паша. — Немец-то тебе что? Дилехтора на завод вертайте!
— Сказывают, Смирнову, столяру, который большевик, на вид поставили. Зря, мол, народ относительно Бондарева воспламенял. Только и этот зря в анбицию уперся. Бумагу ему из Московского Совета прислали с печатью, все чин чином, извиняемся. Ведь в пылу невероятного раздражения...
— Я его уломаю, — сказал Петр Платонович, вынимая изо рта козью ножку. — Поговорю с ним. От нашего имени.
— За всех! Союзных, понял, ради наций...
— Объясни ты ему... Чего ж, право дело, в такое-то время?.. Ой, не думает о слезах сиротских.
— Сделаем, — пообещал Петр Платонович.
— Ты ж шофер, ты ж его права рука!
— Петя, в святцы запишем.
— Я тебя год за полцены держать буду! — пообещал Редькин.
На следующий же день, напутствуемый добрыми пожеланиями гаражных механиков, Петр Платонович поехал к своему директору, имея намерение вернуть его на завод.
Начиналось тихое солнечное утро. В Крутицких казармах, за Спасской заставой, играли развод караулов, бодрые звуки горна резали утро. Петр Платонович приосанился.
Директор жил на Поварской, в большом сером доме, напротив особняка князя Святополка-Мирского. У того князя были удивительные лошади, Петр Платонович часто на них заглядывался. Царских статей кони!
В одном парадном с директором квартировали важные особы: городской голова, генералы, внизу стоял швейцар в золотых позументах, требовал, чтоб снимали галоши. На Петра Платоновича первое время смотрел косо, принюхивался. «Ну и несет же, парень, от тебя твоей машиной. Неудобно — господа...»
Петр Платонович поднялся на четвертый этаж. Открыла горничная.
— У себя?
