— У себя, Петр Платонович, — оглянулась, зашептала: — Вчерашнего дня бумагу с завода привозили, делегаты были, не вышел... Ой, Петр Платонович, что будет...
Кузяев глубоко уважал Бондарева. В автомобилях тот разбирался как бог. И хоть не любил ездить на машине, предпочитал приезжать на завод в дрожках, был у него и конный выезд, виделись они каждый день полтора года. Срок немалый.
Дмитрий Дмитриевич был человеком деликатным, слова обидного не сказал, всегда спокойный, сдержанный. «Здравствуйте, Петр Платонович». А не — Петя, не Петр, только по отчеству! Уважал рабочего человека. Здоровался за руку, садился рядом на переднее сиденье, чего другие в его чинах никогда не делали. Никогда! Непременно сзади садились и шофера, который везет, не видели. Тот же кучер, только при машине. «Пошел, Иван...»
В директорской квартире стояла мрачная тишина. Пахло душистым табаком. На вешалке в передней висело чужое пальто. У директора был гость.
В другое время Петр Платонович и повременил бы, но тут была такая уверенность, и он растерять ее боялся, что прямо двинул по коридору на звук голосов. Стукнул в приоткрытую дверь: «Разрешите...»
Дмитрий Дмитриевич сидел в качалке, прикрыв колени пледом. Лицо его было усталым, бледным. Переживает, понял Кузяев.
У окна стоял высокий господин с сигарой, костюм на нем был отглаженный, как у Сергея Павловича. От и до! Кузяев вспомнил, что видел его уже однажды у доктора на Самотеке.
— Здравствуйте, Петр Платонович.
— Здравствуйте, господин директор.
— Кирилл, это мой шофер. Спасибо, что приехали, Петр Платонович, садитесь.
— Дмитрий Дмитриевич, заводские все просят в один голос. Ревмя прямо ревут. Нельзя, понимаете, так, люди ж. Опять извиняются. В пылу раздражения вышло все. Уважают вас шибко. А то, что было, вы из головы выкиньте. Обо всех не судите, массу не смогли сдержать.
— Массу? — переспросил Бондарев.
— Массу, — кивнул господин у окна и улыбнулся невесело, показав зубы такие же белые, как его сорочка. — Любопытная формулировка, Дим Димыч. Известно определение массы, как количества вещества, как меры инерции, но в данном случае...
— И вы предлагаете, Петр Платонович?
— Вертайтесь! Плевали вы на них. Дали б кому в ухо и ничего! Вас вывели, а вы б их в оборот! Кричать надо было! Одним словом, скандалить. По матушке крыть. Ваше дело правое, и кулаком хряснули б кого, а вы... «ситуация»... Неясное слово-то, кислое.
— При чем тут слова?
— Да при том! Он — по матери, вы — по матери и на равных! Вертайтесь, смысла нет. Забудьте обиду.
— Как меня на поганой тачке, под рогожей...
— Митя!
— Нет, нет, этого нельзя забыть. Я не могу. За что мне отомстили? Что я сделал для них плохого?
— Масса не мстит!
— Ты смотри, Дим Димыч.
— Прекрати, Кирилл!
— Виноват...
— Один, два могут мстить, — продолжал Кузяев, — когда в злобе там, когда нечистый попутал, всяко бывает, а масса другое дело! Стихия, Дмитрий Дмитриевич. Шторм на море какие броненосцы швыряет, что щепки, что вас на той тачке. Извините. А только в здравом уме разве придет на ум на бурю сердиться.
— Сядьте, Петр Платонович.
— Страшная мы страна стадной своей любовью, стадной своей ненавистью. — Господин, которого Бондарев называл Кириллом, отложил сигару.
— А это как себя поставишь, — огрызнулся Петр Платонович, сын сухоносовского праведника.
— Нет, Петр Платонович, я вернуться не могу. Никак, АМО без меня. Все. Пусть будет конец. Не могу... Сил нет.
— Митя! Митя, перестань...
Нет, он не мог вернуться на завод. Кузяев этого не понимал или делал вид, что не понимает. А Степан Павлович, тот понял, и переубеждать не стал. Без слов подписал его прошение об отставке. Надо было уезжать из Москвы куда-то далеко и начинать все сначала. Он решил ехать в Харьков, в город своей юности.
Упаковывали чемоданы, посуду, подушки. С Лизой он простился в жалкой гостинице где-то на Бронной в красном кирпичном дворе. Многое он ей не сказал. Кончалась жизнь, кончалась судьба, все кончалось! И тот сытый господин с вокзальной стены с новочеркасских времен смеялся ему в лицо. Позавидовал, да? Позавидовал? Ну зачем так, господин Бондарев...
Павел Павлович, самый из всех Рябушинских философ и стратег, выступал на Всероссийском торгово-промышленном съезде. Председатель звонил в колокольчик, оглядывая алые ряды кресел.
— Господа, позвольте предложить избрать президиум съезда. Кого угодно будет наметить? Рябушинский...
— Просим!
— Просим!
— Павла Павловича!
— ...Третьяков, Смирнов, Бубликов, Дитмар...
Павел Павлович читал свою знаменитую речь, поправляя пенсне, грозил революции костлявой рукой голода.
Он закончил в высоком стиле, таком же изысканном, как его особняк на Малой Никитской, построенный архитектором Шехтелем.
— Пусть развернется на всю ширь стойкая натура купеческая! Люди торговые, надо спасать землю русскую!
Он говорил, что в стране прекрасный урожай, есть хлеб, но нет транспорта, чтоб подвести его в промышленные центры. Вот если б были автомобили. Если б в свое время дали развиваться промышленности и торговле...
