Даша не смогла усидеть дома. К началу венчания она не успела и вошла в церковь уже после того, как отец Никодим спрашивал у жениха, по доброй ли воле тот берет в жены девицу, тут он запнулся, вспоминая полное Паранькино имя. Он невнятно пробубнил ее имя. Егор равнодушно произнес:
— Теперь можно поцеловать свою молодую жену, — торжественно разрешил отец Никодим.
Егор наклонился к Параньке и ощутил на своем лице горячий взгляд. Словно огнем обожгло его щеку. Краем глаза он увидел стоящую в толпе Дашу. Она растерянно смотрела на молодых. Егор коснулся холодными губами пылающих губ молодой жены. А взгляд все жег ему щеку. Проникал в самое сердце, заставлял кровь быстрее бежать по жилам. Егору стало жарко, словно он очнулся от жуткого сна. Наконец жар заполнил сердце, заставил его задрожать. Егор больше не видел никого, кроме Даши. Ее глаз, таких растерянных, таких зеленых, ее лица, бледного, осунувшегося, но такого знакомого и родного. Он понял, что еще мгновение, и он бросит у алтаря молодую жену, кинется навстречу Даше. Сердце и душа словно просыпались от долгого сна. Сердце забилось толчками, готовое выскочить из груди, стремясь уловить волны, исходящие от того зеленоглазого сердца. Егор чуть не застонал, когда почувствовал боль, исходящую от Даши. Эта боль захлестнула его, сдавила дыхание, застила туманом глаза. Видно, и правда говорят, что любовь нельзя победить. Даже привороты не властны над настоящей любовью. Жизнь испортить колдовством можно, но победить настоящую любовь — нет.
Егор отвел глаза от Даши. Он стоял бледный рядом со своей цветущей, улыбающейся женой. Сердце его заполнила тоска. Она разливалась по крови, отдавалась удушливой волной в теле, колоколом стучала в голове; ничего нельзя изменить, теперь, ничего. Егор и сам знал, что изменить ничего нельзя и горечь сознания того, что теперь так и будет на всю оставшуюся жизнь, разъедала душу. Он понял, что теперь будет жить с этой молодой, здоровой женщиной, а мысли всегда будут там, рядом с зелеными глазами.
Даша, интуитивно поняв его намерение, подалась назад, в толпу. Не останавливаясь, она расталкивала локтями упирающихся людей, стремясь как можно быстрее покинуть церковь. Стремительно она выскочила на дорогу и не оглядываясь, быстрыми шагами, направилась в хутор. Платок сполз с головы, но несмотря на мороз, Даша не заметила этого. Она не помнила, как дошла до дома, как мать с бабкой раздевали ее. Не помнила, как мать спрашивала ее: не заболела ли ты, девка? Она вся горела и не могла самостоятельно снять шубейку, валенки. Мать довела ее до боковушки, уложила на кровать. Бабка уже несла мокрое полотенце, прикладывала его к горячей Дашиной голове, шептала молитвы.
— Да что ж это с ней? — слезы навернулись на глаза бабки.
— А то вы не понимаете, мамаша? — укорила ее Катерина, — Вон горит вся, надо бы бабку Марфу позвать, может пошепчет чего? Глядишь, легче ей будет.
Позвав Саньку, она наказала ему сбегать к бабке Марфе, известной в хуторе лекарке. Та лечила наговорами, да травками. Мечущаяся по постели дочь наводила страх.
— Неужто из-за Егора она? — недоумевала Катерина. Вроде уже успокоилась, пережила. А выходит, что не пережила? Может, застудилась? Вон пришла с непокрытой головой. Бабка Марфа пришла вслед за Санькой. Она с жалостью смотрела на Дашу. О ее переживаниях она была наслышана. Надо же, что с девкой любовь делает. — От потрясения у нее это, — авторитетно заявила Марфа.
— Да о чем ты? — перебила ее Катерина, какое еще потрясение?
— Тебе ли не знать, свадьба сегодня у Родионовых, — попеняла ей Марфа.
— Ветерком прохватило, — махнула рукой Катерина, — оклемается, чай не впервой.
— Ты оттопи вот эти травки, да почаще пои ими Дашку. Глядишь, все обойдется.
— Доктора у нас нет в деревне, глядишь помог бы, — погоревала бабка Авдотья.
— Не поможет ей никакой дохтур, — покачала головой бабка Марфа, — пережить ей надо.
