Он молчит и смотрит в окно. Там двадцать пять лет пролетают как кадры кинофильма на ускоренной перемотке. Ущелья в горах, пустыни, города, построенные в скалах, густые заросли тропических лесов, бесконечные поля, тот и этот берег и многое из того, о чем я даже не догадываюсь, а они никогда не рассказывают. Все это горит, взрывается и хочет тебя убить. Вдруг включается режим slow mo, и на этих кадрах молодой лейтенант с группой бойцов выносят из «волшебного леса» срочника. Он почти без сознания, штанина в крови, на месте берца — месиво из крови, костей, обрывков кожи. Я не знаю, кто эти люди, не вижу лиц, не понимаю, какой стране принадлежит ландшафт, но картинка встает перед глазами так явно, словно я наблюдаю ее, сидя на ближайшем бэтээре. Мотаю головой, вздрагиваю. Возвращаюсь в здесь и сейчас. Мой ПТСР улыбается мне в зеркальной поверхности окна.
Когда-то зимой 2021-го Грин кинул мне книжку по военной психиатрии. Там было все про ПТСР. Войны еще не было. Я прочитала ее за ночь. И — не поверила. Поверила потом. Когда от звуков салюта начала подскакивать, а при виде спутника однажды — искать укрытие. В Подмосковье. И спутник светился. А еще я точно понимала, о чем он. Потому что, возвращаясь из очередной поездки, где «химарем» выносило окна в квартире, в узком коридоре, прощаясь с жизнью, я точно знала — будь выбор, и я снова сделала бы его в пользу быть здесь и сейчас. Потому что впереди было возвращение домой, и между выдохом и набором воздуха перед следующей поездкой я чувствовала себя неприкаянной. Здесь все было мир и все — не для меня.
И я не знаю, будет ли когда-нибудь ли мирная жизнь для нас. Садясь в 2 часа ночи на пустой парковке в почти одинаковые машины — черная и белая, инь и янь, две стороны одной Вселенной, хранящие внутри войну и тишину, мы точно знаем только то, что вернемся.
Только еще не знаем куда.
Мы обручены с этой войной, мама, прикованы к ней без кандалов и цепей. Она уже знает, что мы никуда не денемся.
Масштабирование, как прочее прекрасное в моей жизни, по традиции началось со звонка Грина. Он сообщал, что договорился с Валом и меня ждут в Луганске. Некоторое количество наших друзей из разных подразделений оказались на фронтах Родины. В том числе братишка нашего друга Васи и близкий друг Вала.
— Возьмешь над ними опеку. И все у тебя будет. И шеврон на рукавах, и флаг на речке Днепр у моста Цюрупы.
— Дело не во флаге, а в смысле. Мне нужно за что-то держаться, чтобы держать их. Они нужны мне. Но когда те, с кем ты двигаешься с самого начала, единственные, кто не просит ни твой флаг, ни твой шеврон… Грин, неужели они не понимают, что это мои игрушки, которые дают мне энергию? Что начни я воспринимать все серьезно — и все закончится? Убери любовь из любой конструкции — и она рухнет. Но почему они — единственные, кто не хочет играть в эту мою игру?
— Вы все сейчас нужны друг другу. Независимо от того, кто кого любит. Я тебе уже говорил. Раздели личное и общественное. Играй в своей песочнице с другими. Мы тебе найдем партнеров по играм сколько хочешь.
Вечером пошел дождь. Голова немного квадратная. Заезжаю в «Леруа».
— Ребята, мне перфоратор для бетона. Нормальный. Ну то есть чтобы хороший и не сломался.
— Дорого будет…
— Дороже жизни?
Цифра перестала иметь значение, когда купленные за 500К «Старлинки» вышли из строя, едва подключившись к спутнику. Деньги — самое дешевое, что есть в этом мире, и их можно иметь бесконечно. Была бы энергия. Они — ее материальный эквивалент.
— И генератор покажите. Лучше дизельный.
— Дизельных нет.
Отправляю фото контакту: «Такой пойдет?»
Получаю ответ: «Супер! Это очень хороший генератор! Спасибо вам за все, что вы делаете…»
На ходу диктую голосовое: «Прекрати. Это ВЫ делаете. Мы просто обеспечиваем удобство и комфорт». И — жизнь.
Написала с просьбой дать кое-что неизвестному подразделению штурмов. Готова купить. Не продают и количество ограничено. Дают только знаменитым, тем, кто в тусовке. Смотрю на переписку и думаю: а ведь какой-то год назад на месте этих «незнаменитых» штурмов были мы.
Вспоминаю сумасшедший страх и как руки делали, пока боялись глаза. Как однажды я написала старому другу Вовке и он дал мне телефон нашего Андрюхи. И он поверил в нас, когда нас не знал никто, кроме тысячи подписчиков. А потом Диана сказала: давай делать интервью. Вдруг прокатит и его пропустят? И теперь каждый ребенок знает, кто такие мы. Но только я помню гонку за жизнь в пургу на разбитой и наглухо груженной машине.
Знаменитым легко и приятно помогать. А где-то под Бахмутом и Угледаром читают тихо молитву, сжимая крест или перебирая четки, ребята с изрытыми морщинами лицами. Зная, что завтра и сейчас — с ними только Бог.
