— Нелегко мне потом. В процессе у меня нет и не может быть иного выбора. Понимаешь? План А. Один по определению.
— Получить «химарем» в лоб? Отличный план. В твоем стиле.
В тишине летней подмосковной ночи его раздражение становится буквально осязаемым. Белеют костяшки пальцев. Слишком часто за эти годы он видел, как призрачная старуха, махнув косой, почти сносила мою дурную голову. Промахивалась. Но ледяной ветерок от взмаха оружия смерти касался его щеки.
Мы оба помним, как больно, когда… Но я имею только один план. А Грин убивает планом Б план А и умирает сам от плана В. Чтобы потом добрый Бог снова вернул его на исходные позиции. И так до тех пор, пока планов не останется вовсе.
— Смотри, что такое план Б по сути? Попытка сохранить то, что имеешь, из страха это потерять. Но ты потеряешь все, что потерять боишься. И будешь жить без всего, без чего «не можешь». «И у кого нет ничего, отнимется то, что имеется…» Замкнутый круг. Разомкнуть его можно только одним способом: делать то единственное, что приносит тебе радость. И не бояться без этого остаться.
Задача Того, Кто выше нас, не наказывать и не награждать. Его генеральный и единственный план — показать нам самих себя, настоящих. И чтобы мы себя полюбили.
Произнося фразу «Возлюби ближнего своего,
— Философ, блин. Филосух, — смеется мой Грин, — Шекспир и племянники!
— Чем богаты…
— И какой у тебя план А?
— А вот это еще интереснее. Никакого.
— ?!
— План у Него. Я просто ему следую…
— Дурко твоя фамилия.
Плана у меня как не было, так и нет. Если я встала утром с кровати, есть сегодняшний день, ему достаточно заботы. Будет завтрашний — позаботится о себе сам.
Иногда я просыпаюсь утром и мне кажется, что война для меня так и не начиналась. Как будто ее вовсе нет. В эти ночи мне снятся какие-то удивительные и красивые сны. В них — китайские пагоды, буддистские храмы, соль на губах и вершины гор в снежных шапках на горизонте. И мы, какие-то совсем другие мы. Радостные как дети в ожидании Рождества. В этих снах все так хорошо и близко к Богу, что, проснувшись, я иногда не понимаю, где я и кто я.
Память возвращается не сразу. Я еще долго хватаюсь за ускользающие кадры, за струи тропических ливней, разговоры на незнакомых языках, за то полное и абсолютное состояние счастья. Но просыпаться все же приходится.
В такие дни я не смотрю по утрам в зеркало. Оттуда говорят, что за два года мы прожили столько жизней, сколько нам не положено ни по одной из религий.
И почему-то именно в эти дни обязательно звонит Грин. Однажды я спросила, нет ли у него в роду экстрасенсов.
— Шалом, Ленусик. Как ты?
— Там же?
— Да. Но позже.
К этому времени в кафе «супермаркета на районе» обычно пусто. Мы сидим далеко за полночь и рассказываем друг другу жизнь. Иногда произнося при этом какой-то минимальный набор фраз.
Люди, которые умеют говорить с тобой молча и понимать твою тишину, — Божий дар.
За окном времена года и даты на календаре сменяют друг друга. А мы все так же выбираем столик у окна, и усталый официант Дамир расцветает в улыбке, когда видит наши фигуры в пустоте ночного супермаркета.
— Ну как там?
— Страшно. Тревожно.
— Отставить. Сейчас везде страшно и тревожно. Не мальчики же они у тебя.
— Но и не коты о девяти жизнях. И от наших ничего не слышно?
— Нормально все у наших. Что с ними сделается?
— Лучше не знать, что может. Потому что сделаться может все.
Пьем кофе.
— Почему ты не с ними? Я же видела тебя тогда, в декабре. Ты как будто рожден для этого всего. И ты там — счастливый.
— Пей кофе молча.
— Говорить об этом ты себе тоже запретил?
— Ленусик, когда ты понимаешь в какой-то момент, что никакой другой жизни у тебя уже нет… что ты уже одной ногой шагнул туда, за черту, у тебя есть два пути. Шагнуть второй — и это будет финиш. В жизни останется только война и ничего больше. В мирное время ты просто больше не сможешь жить никогда.
— Но ты же смог.
— Я тебе зимой говорил уже. Мы — другое дело. Второй путь.
— Но…
— Без «но». Это сложнее намного. Остаться там — проще.
— Но зачем?! Если ты любишь то, что ты делаешь!
