Стряхиваем с себя оцепенение. Стрелок и Мальчик снова увидели портал в другое измерение, ведущий к Темной башне. Но шагнуть туда — и нет пути обратно. Никогда. Впереди два дня пути. Мы вернулись. Портал снова закрылся на какое-то время.
Мама, мы тоже будем за той чертой однажды. И наши истории тоже замолкнут на полуслове. Потому что мир не знает ни одной завершенной повести.
Уже дома открываю личные сообщения. Папка «Пацаны».
«…вчера наш погиб, снайпер. И второй 300. Вытащить пока не можем. Я туда хочу сам ехать, комбриг не пускает…»
«…зачем они туда пошли — непонятно. Говорили им, не рискуйте, отсидитесь. Нет, пошли. И все…»
«У меня, Лен, погиб самый дорогой боевой товарищ, подполковник, это ещё в ЛНР, недалеко, кстати, от того места, про которое Кавказ в прошлый раз говорил, и тело не смогли вытащить…»
«Тело лежит возле машины, непонятно кто, он не он, мавик не может подлететь, душат РЭБы. Точно двое выжили, а один нет… или не один».
«Парней наших размотало фпв. Минус квадрик, минус двое, один 300…»
«…Соловей 200… Атаги 200… Ермак не вышел из комы… Толстяк наступил на мину… 200… 300… 200…»
Закрываю папку. То, о чем другие читают в безликих новостях, мне приносят люди, которых я знаю, которых обнимала, с которыми делила сухпайки, бутерброды с икрой в забитых БК располагах. Смеялась, обнимала, шутила. Мои новости персонализированы до невозможности. У них есть имена, голоса, тепло рук. Когда-то — было.
В пятницу наконец-то раздался этот долгожданный звонок. Позвонил Грин:
— Шалом, Ленусик. Как ты там?
— Теперь совсем хорошо.
— Вал не звонил?
— Нет, а должен был?
— Ты это… В общем, сильно не принимай к сердцу. Жгут 200… не вышел он… Ленусик, ты тут?!
Сердце делает скачок и пытается сбавить ритм. Руки становятся ледяными, негнущимися и отказываются держать руль. Торможу на обочине, включаю аварийку. Плакать нельзя, да и нет слез. Должны были встретиться в Луганске в сентябре, но теперь уже не встретимся никогда в этой реальности. Никогда. Страшное слово, принятие которого ты меняешь на часть своей души, на огромный шрам на сердце.
— Ленусик, это война. Не плачь только. Сейчас тут разберемся, приедешь к морю. Отдохнешь, позагораешь. Пацаны наши поедут, и ты с ними. Чтобы я не волновался, что тебя там опять в Дебальцево занесет. — Грин смеется. Голос усталый. А меня в эту самую секунду накрывает густой волной безотчетного страха. Даже не страха — ужаса. Я вдруг представляю такой же вечер, ту же магистраль, та же музыка играет в машине, но звонит другой человек и знакомым, но другим голосом говорит:
— Лен, ты только не волнуйся, это война, это был выбор каждого из нас… но Грин…
И ровно в этот момент я понимаю, что все, принятое мной когда-то за страх, не было им. Я просто еще не знала, что такое бояться по-настоящему. Волю этой волне я даю ровно на мгновение. Прилив — отлив. Я не должна бояться. Страх убивает разум. Губы и язык не слушаются. Но я старательно выдавливаю из себя практически по слогам:
— Я тебя очень прошу… вот очень. Береги себя… пожалуйста…
— Берегу. Выше нос. И это… ты хоть ела там что?
Дома открываю личные сообщения снова.
«…не могли забрать его, вынесли потом, и он по дороге в госпиталь умер…»
«…их танками прямо сейчас разбирает, со связи пропали. Я поеду. Не знаю, что там найду…»
Беру стакан воды, капаю туда какие-то модные капли от всего. Выхожу на террасу. Где-то смеются люди, на площадке в конце поселка — музыка, под которую спортивные подтянутые благополучные мои соседи играют в пляжный волейбол. По далекому шоссе едут машины с открытым верхом, в них наслаждаются скоростью и тем, что они принимают за свободу, столичные жители. Август заканчивается. Я смотрю в небо. Нахожу ее.
