— «Эти рассказы, вполне возможно, станут огромным достижением американской литературы»... — Джон прервался и бросил на меня невинный взгляд. — Как тебе это нравится, малыш?
— Продолжай, Джон, — сказал я замогильным голосом.
И залпом осушил свой стакан. Обреченный, я почуял, как крушится моя воля.
— «Но здесь, в Лондоне, — пропел Джон, — мы гораздо требовательнее к нашим сказочникам. Силясь перенять идеи Киплинга, стиль Моэма и остроумие Ивлина Во, он захлебывается где-то посредине Атлантики. Это никчемная писанина, в основном — жалкое подобие великолепных писателей. Шли бы вы домой, молодой человек!»
Я вскочил и побежал, но Джон мгновенно отправил «Таймс» в огонь, в котором газета затрепыхалась, как умирающая птица, и быстро сгинула в пламени и реве искр.
Выведенный из равновесия, я готов был в отчаянии выхватить проклятую газету из камина, но в конце концов испытал облегчение, когда она испепелилась.
Довольный, Джон изучал мое лицо. Оно полыхало, зубы скрежетали. Рука стукнула о каминную полку холодным каменным кулаком.
Слезы брызнули из глаз, потому что мои страждущие губы были не в состоянии разразиться словами.
— Что с тобой, малыш? — Джон уставился на меня с неподдельным любопытством, как обезьяна, придвигающаяся к больной товарке по клетке. — Тебе плохо?
— Джон, ради всего святого! — взорвался я. — Зачем ты это сделал!
Я топнул по огню, развалив поленья и вызвав бурю искр в трубе.
— Послушай, малыш, я не думал...
— Плевать мне, что ты думал! — выпалил я, оборачиваясь, чтобы взглянуть на него заплаканными глазами. — Лучше скажи, что с тобой?
— Да ничего, малыш. Это был хороший обзор, замечательный! Я только прибавил пару строк от себя, чтобы тебя поддразнить.
— Этого я уже не узнаю! — закричал я. — Посмотри!
Я нанес окончательный разметающий удар по пеплу.
— Можешь купить себе этот номер завтра утром в Дублине, малыш. Увидишь, они тебя обожают. Просто я не хотел, чтобы ты зазнавался. Розыгрыш окончен. Разве мало, сынок, что ты только что написал самые лучшие сцены, когда-либо написанные тобой за всю жизнь, для твоего действительно замечательного сценария?
Джон положил руку мне на плечо.
В этом весь Джон: сначала врежет под ребра, потом выльет на тебя ушат дикого душистого меду.
— Знаешь, в чем твоя проблема, сынок? — Он вложил в мои трясущиеся пальцы еще один стакан шерри. — А?
— В чем? — разинул я рот, как плаксивый ребенок, готовый опять смеяться. — В чем?
— Дело в том, малыш... — Лицо Джона засияло. Как гипнотизер Свенгали, он впился своими глазами в мои. — Ты не любишь меня вот ни столечко, ни полстолечко!
— Брось, Джон...
— Нет, малыш, я вполне серьезно. Боже, сынок, да я готов ради тебя на убийство. Ты величайший из ныне живущих писателей, и я люблю тебя сердцем и душой. Поэтому я подумал: ничего страшного, если я немного тебя разыграю. Сознаю свою ошибку...
— Нет, Джон, — запротестовал я, возненавидев себя, потому что теперь Джон заставлял извиняться меня. — Ничего страшного.
— Мне жаль, малыш, очень жаль...
— Заткнись! — хохотнул я. — Я все еще люблю тебя. Я...
— Вот это другое дело! Теперь... — Джон оглянулся по сторонам и перетасовал страницы сценария, словно шулер. — Давай посвятим часок сокращению твоего блестящего, восхитительного сценария и...
В третий раз за ночь тональность и оттенок его настроения изменились.
— Тсс! — цыкнул он. Глаза скосились, его колыхнуло посреди комнаты, как мертвеца под водой. — Ты слышишь, малыш?
Дом вздрагивал от ветра. Длинный ноготь скрипел по окну мансарды. Со скорбным шепотом облако обмывало луну.
— Это они, банши. — Джон кивнул, потупив взгляд в ожидании. И резко поднял глаза. — Малыш, выйди посмотри, а?
— Еще чего.
— Нет, выйди, — настаивал Джон. — Это ночь заблуждений, малыш. Ты сомневаешься во мне, сомневаешься в этом. Возьми мое пальто в коридоре. Ну же, быстрей!
Он широко распахнул дверцу стенного шкафа в коридоре, сорвал свое замечательное твидовое пальто, источавшее аромат табака и отменного виски. Зажав в обезьяньих лапах, он держал его, как тореадор мулету.
— Ха, торо! Ха!
— Джон, — вздохнул я устало.
— Струсил, малыш, в штаны наложил? Ты...
Тут в четвертый раз из-за стылой входной двери мы оба услышали стенания, плач, угасающий ропот.
— Оно ждет, малыш! — торжествующе сказал Джон. — Выходи. Сыграй за команду!
Я стоял в пальто, вдыхая табачные и алкогольные запахи, пока Джон с королевским достоинством застегивал пуговицы. Затем он взял меня за уши и поцеловал в лоб.
— Я буду на трибуне, малыш, подбадривать тебя. Я бы пошел с тобой, но банши — народец застенчивый. Благословляю, и если не вернешься... знай, я любил тебя как сына!
И вдруг Джон бросился между мною и хлестким ледяным лунным светом:
— Не ходи туда, малыш. Я передумал! Если ты погибнешь...
— Джон. — Я оттолкнул его руки. — Ты же хочешь, чтоб я туда пошел. Ты, наверное, подговорил свою девицу из конюшни, чтобы она издавала всякие звуки тебе на потеху...
— Нет! — закричал он с деланым пафосом оскорбленного, как это он умеет, закатив глаза и схватив меня за плечи. — Клянусь!
