— Вот же гад! — коротко, почти без замаха, старшина ударил его по лицу. — Свой, советский? Да твоего стука по забору только глухие не слушали! Гнида, ты, а не свой, советский! Понял!
— Это какое-тол недоразумение… Я же за баллоном полез, — шевеля разбитыми губами, шептал врач. — Там, за забором, баллон лежал с какими-то надписями. Надо было лишь прочитать, что там написано. Вы понимаете, я же хотел подойти поближе?!
Разведчик с силой провел ладонью по лицу и с чувством выругался. Потом развернулся и скрылся в траве.
— Этот что ли? — бросил он что-то блестящее к ногам врача, когда вернулся. — Вон там надписи какие-то… Читай, наука, пока не шлепнули, как дезертира!
Пока врач разбирал немецкий шрифт, все молчали, стараясь не смотреть на друг на друга. Наконец, тишину прервал шепелявый голос.
— Это, несомненно, кислород, — блестящий баллон в крупных ладонях доктора выглядел эдаким недоросшим поросенком, которого оценивали покупатели. — Вот маркировка. Доставлен со складов кригсмарине. Он достаточно свежий и судя по манометру использован почти полностью.
— И? — не выдержал капитан.
— Находка таких баллонов определенно говорит в пользу версии об испытании химического оружия. Однако, это лишь один из кирпичиков… Нужно больше сведений!
Андрей продолжал бежать в полной темноте. Абсолютная чернота, чернильная, она окружала его со всех сторон. Временами, она приобретала просто осязаемую форму, плотно обволакивая его тело.
— Андрюшечка! Сыночек! — лился голос, время от времени прерываясь всхлипами. — Где же ты?! Нету моих сил больше терпеть это?
Столь родной голос словно острый нож вонзался в его сердце. Сильная жалящая боль скручивала его…
— Мама, тута я! — через силу кричал он в ответ. — Здесь! Я иду к тебе!
С каждым его криком вокруг становилось все светлее и светлее. Тьма распадалась на мятые рваные хлопья и медленно истончалась.
— Еще немного, мама. Потерпи немножко, — бормотал он, шаг за шагом отвоевывая себе свое старое тело. — Еще совсем чуть-чуть…
К нему рывками стали возвращаться старые чувства… Сначала он слышал какие-то обрывки из безумной мешанины птичьих трелей, гула ветра и человеческих голосов, потом в его сознании стали возникать какие-то картины. Наконец, Андрей словно провалился в яму: свет, звуки, ощущения разом заполнили его.
— Кровинушка моя, ты меня слышишь? — безумно родной голос, который ему так часто слышался, вновь возник в его сознании. — Вернись ко мне!
В мгновение ока огромный лес был перерыт с самого верха — с тонких едва уловимых раскачивающихся веточек березы — и до глинистой почву, где хозяйничали скользкие корни.
— Мама, мама, — шептал лес каждым листочком, каждой травинкой. — Я здесь мама! Я здесь с тобой!
…Сжимавшая в побелевших пальцах платок, женщина встрепенулась. Ее покрасневшие глаза встревоженно забегали по сторонам. Они в недоумении пробегали с корявой березы на длинноствольную сосну, с раскидистого орешника на раскачивающуюся осину…
Тонкие губы что-то зашептали. Еле слышно слова пробивались через воздух и уносились куда-то в пространство.
— Дева Мария, спаси и сохрани… Дева Мария спаси и сохрани…
Та самая корявая береза, что минуту назад медленно раскачивалась на ветру, осторожно склонилась перед женщиной и обхватила ветками ее лодыжки.
— … Господь есть мой щит, что защитит меня от врага человеческого и лукавого…
Гибкая плеть орешника ласкового коснулась ее головы и осторожно поправила выбившуюся из под платка прядь волос. Онемевшая от страха женщина не могла пошевелить ни рукой ни ногой. Вдруг, ветер, до этого теребивший верхушки деревьев, сник и в наступившей тишине послышался чей-то едва уловимый голос. Казалось, говоривший находился где-то за тысячи километров и его слова донеслись сюда по ветру, касаясь каждого из встречавшихся по пути деревьев.
— О, Боже, сыночек, — ее ноги подкосились и женщина медленно опустилась на траву, аккуратно придерживаемая с боков ветками деревьев. — Ты все-таки нашелся! Сыночек, я верила, что ты жив! Вот те крест, верила, что жива моя кровинушка…
Растущие на пригорке кустарники начали быстро сплетаться ветками между собой, закрывая от любопытных глаз плачущую женщину. Тонкие плети орешника с большими листьями осторожно двигались навстречу друг к другу, выстраивая плетеную стену. Из под мягкого изумрудно-зеленого мха рвались в небо тонюсенькие травинки, начинавшие своей массой укутывать ее обнаженные ноги.
«О, боже, что я натворил?». Андрей начал приходить в себя, отрывками вспоминая недавние события. Куски за кусками они врывались в его сознание, еще более усиливая ужас и стыд…
…Вот сеть змеевидных трещин в земле раскинулась вокруг ног визжавших от страха женщины и девочки. В мгновение ока из едва заметных они вырастали до угрожающих своей глубиной провалов, где с противным шуршанием исчезали кустарники и небольшие деревца. «Но, зачем? Нет! Нет!». Женщина упала на колени и, заламывая над головой руки, обратила свое лицо к небу. «Мама! Что же я с тобой сделал? Нет!». Большие пласты земли рассыпались прямо на глазах, приближаясь все ближе и ближе к людям…
