Момент наступил совершенно неожиданно, подобно вспышке молнии, сразу расколовшей до боли печальную и знакомую обстановку. С него сняли ошейник, его завтрак сильно задержали, но потом все-таки приготовили, и он тихо лежал на кухне, положив голову на лапы. А вскоре вдруг начался какой-то переполох, раздался плач, появилась Мой, вся мокрая и грязная, и обитатели дома тоже начали возбужденно кричать. Анакс огорчился и хотел залаять. И вот тогда-то он увидел, что все сгрудились возле лестницы, а входная дверь осталась распахнутой. Сомнения длились какое-то мгновение, лишь секунду некое малодушие удерживало пса на месте. Но решимость быстро вернулась, он сбежал по ступеням крыльца, повернул направо и скрылся в лабиринте улочек.
Анакс бежал так быстро, что прохожие оборачивались на него и вновь оборачивались в другую сторону, ожидая увидеть там какого-то ужасного преследователя, побудившего пса мчаться с такой сумасшедшей скоростью. Едва оказавшись на улице, Анакс понял, что отлично знает нужную дорогу, его вело чутье. Он был уверен, что обретет эти знания в нужный момент. Следуя не слишком хорошо знакомым, но определенно уже не раз проходимым путем, Анакс миновал несколько улочек, обогнул сзади «Олимпию» [50] и, пробежав по Хаммерсмит-роуд, попал на Кенсингтон-Хай-стрит, где начинался более знакомый ему район. Здесь он резко снизил скорость, отчасти из-за усталости, отчасти из-за густого леса людских ног. Сообразительность подсказала ему свернуть на тихую улицу, шедшую параллельно Хай-стрит, и он вприпрыжку побежал дальше. Вскоре, дождавшись зеленого глазка светофора, Анакс пересек Кенсингтон-Черч-стрит.
А в это время Клемент Граффе, пребывая в крайне удрученном настроении, приступил к поискам, которые считал почти безнадежными. Он поехал по Хаммерсмит-роуд на восток, в сторону парков. Страхи и несчастья, воображаемые клифтонскими дамами, подействовали на него настолько подавляюще, что он не мог получить никакого удовлетворения от своих попыток помочь им. Сумеречный туман сгущался, машины включили фары. В его мыслях крутились образы раздавленного Анакса и изнасилованной Мой. Медленно проезжая по улицам, Клемент разглядывал идущих слева по тротуару людей и собак. Поначалу он ехал так медленно, что привлек внимание бдительного полицейского, после чего слегка прибавил газу. Иногда одна неприятность вытесняла другую, но это ужасное несчастье, казалось, только усилило его горестное смущение, вызванное поведением Лукаса и страхами перед теми шагами, которые может предпринять Питер Мир. Клементу отчаянно хотелось найти Лукаса и признаться ему во всех тех стародавних и уже слившихся воедино чувствах, которые он с детства испытывал к брату. К страху и любви примешивалась… вовсе не ненависть — Клемент почему-то четко понимал, что никогда не сможет возненавидеть Лукаса, — примешивалось чувство вины… в его сознании почему-то отложилось глубинное и извечное чувство вины, вызванной тем, что он стал любимчиком матери и что он вообще появился на свет. А сейчас, вместо того чтобы дожидаться Лукаса у дверей родного дома, он глупо тратит время на поиски девочки и собаки и, хотя эти два негодника, возможно, уже вернулись в Клифтон, все продолжает методично выполнять бессмысленное задание, вполне гармонирующее с изматывающим душу адом, в который с недавнего времени превратилась его жизнь. Откуда же свалились на него все эти несчастья? А начались они с идиотского падения Харви. Он мог бы остановить парня. Так почему же не остановил, словно специально нарываясь на неприятности? Луиза обняла его из жалости, она пожалела его, когда он трогательно признался, каким стал ничтожным и изворотливым путаником. Она приготовила ему несколько сэндвичей с сыром, и он съел один, а остальные в спешке забыл на кухне. У Клемента мелькнула мысль о том, что друзья вовсе не думают о реальности рассказанной Миром истории, а воспринимают ее как таинственную игру воображения. Это было лучшее, на что он мог надеяться. Что думает об этом Алеф? Она тоже пожалела его? Внимание Клемента ослабло, взгляд, направленный на прохожих, стал тусклым и рассеянным. Он уже не видел ничего, кроме посверкивающих радостным интересом ясных глаз Алеф и того доброго взгляда, с которым она назвала Питера Мира «полнейшим баловнем судьбы».
