А после того, как закончится год учебы по обмену, я собрался поехать в Южную Африку и освободить Нельсона Манделу.
Я писал письма маме, отцу, друзьям и бывшим подругам. Мое самое первое письмо, написанное, когда я только поселился у Дулей, было накорябано толстым черным фломастером:
А теперь мои письма занимали девять, десять, одиннадцать, двенадцать, шестнадцать страниц, мелким четким почерком, с разветвленными предложениями на восемь строк, изобилующими прилагательными и наречиями. На письма отвечали только мама и мой старый приятель Робб Биндлер. Робб и сам был писателем, поэтому невозмутимо воспринимал мои маниакальные опусы и в ответ присылал мне послания не меньшей длины, хотя и не такие путаные. Впрочем, по большей части я писал для себя.
Но со мной все было в порядке, правда же? Просто я соскучился по дому. Ну и «культурные различия». Ладно, перетерплю…
ДЕНЬ 122
Вечер, четверть шестого. Норвел, Марджори, Майкл, Мередит и я ужинали на кухне. Я жевал свой зеленый салат с кетчупом. Принесли ягнятину с мятным соусом, и я немедленно передал блюдо дальше. Норвел резко встал и обратился ко мне:
– Мэттью, ты американец, еще совсем юный и неразвитый. За время пребывания в нашем семействе ты должен усвоить, что ягнятину следует подавать с мятным соусом.
– Я уже пробовал мятный соус, – ответил я. – Мне он не нравится. И вообще, я мяса не ем.
Спустя несколько недель, под конец очередного барбекю с родственниками (на этот раз без гамбургеров), я мыл посуду на кухне, и тут меня окликнула Марджори.
– Мэттью! Иди сюда! Иди к нам, Мэттью!
Я вошел в жилую комнату и увидел, что все восемнадцать человек родни – тетки, дядья, двоюродные братья и сестры – выстроились в шеренгу вдоль стены. В конце шеренги стояла Мередит, застенчиво потупившись и поглаживая лоб кончиками пальцев. Все дожидались меня.
– В чем дело? – спросил я.
Майкл стоял в противоположном углу комнаты и нервно теребил тяжелую связку ключей. Марджори, которая весь день потягивала вино, радостно заявила:
– Мэттью, Мередит собирается уезжать, поэтому поцелуй ее на прощание. В губоньки!!!
Все притворно заахали и гаденько захихикали. Мередит, не поднимая головы, ущипнула себя за щеку. Майкл, сжав кулаки, расхаживал по комнате.
– Марджори, я уже попрощался с Мередит, – напомнил я. – И даже обнял ее.
Марджори упрямо стояла на своем:
– Нет-нет, Мэттью, давай целуй ее! В губоньки!
– Что? – Я посмотрел на Мередит.
Она чуть вздернула подбородок и тут же его опустила.
Я не мог понять, что происходит. Неужели Мередит сочла мое хорошее к ней отношение знаком романтической привязанности? Или Марджори в подпитии решила сыграть злую шутку со мной, Мередит и Майклом? В любом случае это надо было пресечь.
«Мой старший брат» Майкл теперь яростно метался по комнате, крутя тяжелую связку ключей.
Родственники Дулей стали меня подначивать:
– Давай, Мэттью! Целуй ее!
Как разрулить эту ситуацию? Я глубоко вздохнул, подошел к Мередит и спокойно сказал:
– Мередит, мы ведь с тобой уже попрощались, правда?
До смерти смущенная Мередит молчала, не поднимая глаз.
Я по-отцовски взял ее за плечи. Наконец она посмотрела на меня.
Присутствующие понемногу трезвели.
– Мы ведь с тобой уже попрощались, Мередит? И я тебя обнял на прощание, правда?
Она медленно кивнула.
– Спасибо, – сказал я.
– Спасибо, – еле слышно прошептала она.
Я повернулся к Марджори и сурово заявил:
– Марджори, не смейте так со мной обращаться. Это несправедливо. Это нечестно по отношению ко мне, к Мередит и к вашему сыну Майклу.
После этого я снова ушел на кухню домывать посуду.
Черт бы побрал эти «культурные различия».
ДЕНЬ 148
Я весил 140 фунтов и постоянно сопливил.
Вот уже месяц каждый вечер после ужина я уходил к себе в спальню, принимал горячую ванну, слушал одну из трех моих кассет в «Уокмэне», писал очередное пятнадцатистраничное послание самому себе и дрочил, читая Байрона.
Каждый вечер.
Теперь я проходил стажировку на шестой работе. До этого я был кассиром в банке, лодочным механиком, помощником в фотолаборатории, помощником адвоката, строителем и помощником тренера по гольфу.
Не поднимая головы, я сидел за столом, жевал зеленый салат с кетчупом и ждал, когда наступит без четверти шесть, чтобы уйти к себе и приступить к ежевечернему ритуалу. Внезапно Норвел заявил:
– Мэттью, мы с Марджори решили, что все оставшееся время пребывания в нашем семействе ты должен называть нас мама и папа.
Я не ожидал такого поворота и на миг утратил дар речи.
– Спасибо, Норвел, – поразмыслив, ответил я. – Спасибо… что вы так обо мне думаете, но… У меня уже есть мама и папа… и они пока что живы[4].
Норвел немедленно повторил:
– Как я уже сказал, мы с Марджори решили, что все оставшееся время пребывания в нашем семействе ты должен называть нас «мама» и «папа».
Я промолчал и доел политый кетчупом салат. После этого вежливо собрал все грязные тарелки, вымыл посуду, вернулся к столу и громко обратился к каждому:
– Спокойной ночи, Нор-вел. Спокойной ночи, Мар-джо-ри. Спокойной ночи, Майкл. Спокойной ночи, Мередит.
