С самого начала Цвета решила не уходить на выходные домой. Знала, что вряд ли ей хватит пороху вернуться обратно – теперь, когда уже ясно, что мгновенного чуда от Другой Стороны ждать бессмысленно, зато тоскливо и безнадежно здесь вот прямо сейчас, каждый день. Дала себе слово продержаться хотя бы до первого совместного выступления в начале октября. Симон почему-то считал его очень важным. То ли сам клуб был какой-то суперпрестижный, то ли фестиваль, в рамках которого они должны были выступить, Цвета не стала вникать. Хочет Симон, чтобы они хорошо там сыграли, значит, ради него надо сыграть. Ей еще в детстве отец очень убедительно объяснил, почему надо быть благодарной, причем выражать благодарность не словами, а делом. Не отблагодарить означает не взять то, что дали. То есть формально событие не отменится, не сотрется из памяти, и подарок никто не отнимет, просто он не пойдет тебе впрок.
Стиснула зубы и терпела – день за днем, проснуться, умыться, сварить себе кофе и играть, сразу играть, пока играешь, все остальное неважно. Жалко, что невозможно не останавливаться, приходится отдыхать. И вот это, конечно, беда, потому что здесь, на Другой Стороне, которая с каждым днем кажется все более унылой и безобразной, пока отдыхает тело, смертельно устаю вся остальная я. Гораздо хуже, чем в Элливале. А ведь в Элливале было ох как нелегко! Поначалу там многим нравится, потому что непривычно, ни на что не похоже, словно не просто пару тысяч километров проехал, а на другую планету попал. В первое время все в один голос твердят: «Какая тут волшебная атмосфера!» – но быстро от этого волшебства устают, и тех, кто согласился продлить двухлетний контракт с тамошней филармонией за всю историю на пальцах можно пересчитать. Кто-то из оркестра, кажется, Витас однажды сказал: «Как будто живешь под водой, и дышишь почему-то нормально, но в рыбу не превращаешься, и сам знаешь, что ты не рыба, поэтому буквально перед каждым вдохом какой-то миг сомневаешься, получится на этот раз или нет». И это было так точно, что Цвета даже записала для памяти, хотя никогда не вела дневник.
Но с Элливалем как раз понятно, почему так долго там продержалась. Там был Сайрус, который даже через четыре тысячи лет после смерти прекраснее всех живых. Пока Сайрус просил: «Оставайся», – она оставалась. Но здесь-то Сайруса нет.
– Если бы мне гарантировали, что в следующей жизни тоже буду так рисовать, застрелился бы, не задумываясь, прямо сейчас.
Зоран удивленно моргнул. В принципе, он привык к комплиментам. Но не к таким. С другой стороны, он от многих слышал, что профессор Ланг человек эксцентричный, причем явно подразумевалось «чокнутый», просто об уважаемых людях «чокнутый» вслух обычно не говорят. Все-таки чувак, на минуточку, ведущий эксперт по новейшему искусству Другой Стороны. Поэтому в его устах любое доброе слово – натурально медаль. Хотя, может быть, он со всеми художниками так разговаривает? Кого увидит, того и хвалит? Потому что мы – не его тема, значит, никакой профессиональной ответственности за высказывание, а он при этом – ну, просто добрый человек?
– Вы круты, – сказал профессор. И повторил: – Нереально круты. Можно подумать, что на Другой Стороне учились; впрочем, там настолько сильных художников тоже на пальцах можно пересчитать.
Зоран невольно расплылся в улыбке, потому что чокнутый он или нет, а слышать все это было ужасно приятно. И помотал головой:
– Не учился. Я там вообще не бывал, даже в детстве не провалился ни разу. Не умею туда проходить.
– Надо же. А иллюзия полная. Ну или просто у меня взгляд предвзятый. Профдеформация. Кажется, что все самое интересное на Другой Стороне происходит, а у нас таких крутых художников не может быть. Хотя могут, конечно. Вот вы, например, уже есть.
– Спасибо, – ответил Зоран. И добавил с удивившей его самого откровенностью: – Не представляете, как вы вовремя! Мне обычно более-менее все равно, кто чего говорит. Но сейчас закончил развешивать выставку, и вдруг осознал, что мне ни хрена не нравится. Больше не понимаю, зачем весь год это делал и с какого перепугу вдруг решил, что результат можно кому-то показывать. Хоть отменяй все к черту и на край света беги. На самом деле оно у меня всегда примерно так перед выставкой, я уже привык. И заранее знаю, что скоро пройдет. А все равно нелегко. И тут вдруг вы приходите и говорите, что я крутой. И я смотрю на рисунки уже не своими, а вашими глазами. И вижу: да отлично же все!
– Отлично – не то слово. Только, будь моя воля, я бы слегка изменил экспозицию. Не шибко выигрышная она у вас, – сказал профессор. И, помолчав, добавил: – Вообще бы все, к чертям, перевесил, честно говоря.
