– Если ты еще не заметил, я пока – человек на всю голову, совершенно бесполезный балласт. Так что он сам. По-честному сам! Причем, что смешно, никакого входа в твое кафе мы оба так и не увидели. Только дурацкую разрисованную хулиганами дверь, как нормальным людям положено. Я от этого зрелища, честно говоря, чуть не чокнулся. Потому что одно дело теоретически предполагать, что к тебе сейчас без посторонней помощи вряд ли войду, и совсем другое – убедиться в этом на практике. Экзистенциальный кризис, утрата веры в себя, крушение основ! Но Эдо крутой. В смысле, упертый. Сказал: «Разнесу ее на хрен в щепки», – и ну стучать. Я был уверен, сейчас соседи полицию вызовут, и успел представить, какое начнется веселье, когда Стефан будет нас отмазывать от коллег, но ты нам почти сразу открыл. Вот это, я понимаю, мистика! Тайная магия свирепого кулака.
И хохочет так, что оконные стекла дребезжат, никакого Black Sabbath не надо. И колонок тоже не надо, обойдемся без них. Были бы мы хоть немного реальней, перебудили бы сейчас весь двор. Впрочем, может, и так уже разбудили, просто пока неизвестно кого. Или что. «Лишь бы только не Ктулху, – думает Тони. – Старику у нас вряд ли понравится. С точки зрения Ктулху, у нас тут все-таки недостаточно фхтагн».
Но вместо Ктулху пробуждается Эдо. То есть его взгляд наконец становится осмысленным, причем сразу настолько, что Тони, будь его воля, предпочел бы слегка прикрутить. Поворачивается к Иоганну-Георгу и спрашивает сурово, как кинематографический прокурор:
– Я же правильно понимаю, что вы в машине нарочно прикинулись без пяти минут умирающим? Чтобы мне еще сильнее захотелось сюда войти?
– Ну да! – энергично кивает тот. – То есть на самом деле ровно наоборот. Я перестал прикидываться веселым и бодрым, хотя мог бы еще какое-то время продолжать в том же духе. Но мне правда в тот момент больше всего на свете хотелось ветхой тряпочкой в каком-нибудь темном углу полежать.
– Напугали меня, между прочим. Это было чуть ли не хуже, чем выезжать из города.
– Да ладно вам – хуже. Не настолько уж я помирал.
– Тряпочкой, кстати, запросто, – вставляет наконец Тони. – У меня тут, сам знаешь, до хрена темных углов.
– Спасибо, дорогой друг. Темные углы это почти так же бесценно, как твой яблочный пирог.
– Грушевый! – возмущается Тони.
– Что?
– Мой пирог был с грушами, – повторяет Тони. – И с творогом. – И, повернувшись к Эдо, говорит: – Боюсь, он вас не разыгрывал. Чтобы перепутать мои начинки, это уже даже не при смерти, это привидением надо быть.
– У-у-у! – коротко взвыв и неубедительно взмахнув руками, привидение сползает с барного табурета и повисает на Тони. – Где тут у нас нынче покойницкая? Давай тащи!
Но возле двери, ведущей в подсобку, она же мастерская, спальня и кабинет, он останавливается и, обернувшись к Эдо, очень серьезно ему говорит:
– Я был заранее совершенно уверен, что ради кого-то другого вы легко сделаете то, чего не можете сделать для себя. Проверил. Сами видели, получилось. Все сходится! Имейте в виду, этот метод – рабочий. Безотказный. Ваш. Точно знаю, сам примерно такой же. Где бы я сейчас был, если бы не хотел спасти всех на свете. Или, к примеру, кофе нормальный вам с Тони сварить.
И решительным, хоть и нетвердым шагом идет к плите.
Состав и пропорции:
Она еще где-то между первой и второй репетициями поняла, что напрасно все это затеяла. Дурацкий был план. Потому что на самом деле неважно, какую ты играешь музыку, с кем, и как у вас получается, даже где ты находишься, дома или на Другой Стороне, тоже оказалось не особенно важно. Важно только, кто из тебя играет. Кто ты сама. А Цвета как была, так и осталась Цветой, просто в иных обстоятельствах, вот и все.
