Это он очень вовремя, потому что двойственность моего устройства до сих пор регулярно сбивает с толку меня самого. Особенно в те моменты, когда я одеваюсь, чтобы выйти из дома. Тут демоническая природа берет управление в свои руки, говорит: так, сейчас будет красиво! – и обычно, надо отдать ей должное, действительно отлично выходит, хоть невидимым вовсе не становись. Но «красиво» далеко не всегда означает «практично». То пальто до пят в разгаре июля, то шелковая сорочка зимой. А потом посреди прогулки во мне внезапно просыпается человеческая природа. И, в зависимости от обстоятельств, клацая зубами, или обливаясь потом, робко замечает: чего-то мне не того.
Короче, теплое одеяло-крыло мне сейчас настолько кстати, что впору вознести благодарственную молитву. И я ее безотлагательно возношу. В смысле, говорю: «Спасибо, вот это ты вовремя», – а Нёхиси с присущей ему деловитой практичностью подбирает с тротуара пустую коробку от пиццы и превращает ее в пальто. Правда, не совсем в моем вкусе – истерически-красное в крупную клетку, с лохматым воротником. Но дареному коню в зубы не смотрят, особенно когда на улице промозглая декабрьская стужа, а конь – на хотя бы условном, «рыбьем», как дед говорил, меху.
– Хотел бы я научиться мерзнуть, как ты! – говорит Нёхиси, заботливо нахлобучивая мне на голову что-то вроде папахи с ушами, он вообще выдающийся авангардист. – Все-таки иногда ограничение всемогущества меня раздражает, – признается он. – Элементарных вещей не сделать – ни замерзнуть по-человечески, ни устроить тут вечную ночь. С мая до сентября точно не помешало бы! Люди и при фонарях веселиться могут. А наши летние дыры в небе тогда долго будут держаться, не зарастут.
– Люди – хрен с ними, но свет еще и деревьям нужен. И остальным растениям без солнца нельзя. У них фотосинтез, – напоминаю на всякий случай. Потому что черт его знает, может он и без всемогущества сообразит, как нам вечную тьму устроить, а деревья это святое, Нёхиси их не обидит, он всегда, при любых раскладах за них.
– Ой, да ерунда этот твой фотосинтез, – оживляется Нёхиси. – Есть несколько альтернативных процессов, на выбор, запросто можно было бы заменить. Но, – помрачнев, добавляет он, – это без полного всемогущества вряд ли легко получится. Придется уговаривать каждое дерево по отдельности, а на это долгие годы уйдут. Да и не факт, что все с моим предложением согласятся. Городские деревья упрямые, хуже тебя.
– Ну еще бы, – киваю. – Все-таки тоже с рождения среди людей живут. Только я всегда мог сбежать и закрыться дома, если совсем достали, а они растут, где посажены. Ужас, на самом деле. Только и остается – исподволь, усилием воли внушать к себе уважение, чтобы пореже приходила в дурные людские головы навязчивая идея все вокруг рубить и пилить. Замковую гору никогда не прощу паразитам. Да я им много чего никогда не прощу.
Нёхиси смотрит на меня с сочувствием и одновременно с тревогой, совершенно человеческой даже в его исполнении: ну вот, опять. Ему не нравится, когда я в плохом настроении. Говорит, от этого окружающий мир – ну, не то что совсем уж фатально портится, но слегка подкисает, как забытое на жаре молоко. Потом проходит, конечно, я не настолько крут, чтобы навсегда все испортить, и это всем со мной повезло.
Будучи существом бесконечно мудрым, Нёхиси достает из кармана и протягивает мне бутерброд.
– Я давно заметил интересную закономерность: если ты злишься, то, скорее всего, голодный. Лопай давай и добрей.
Я с изумлением разглядываю бутерброд. Хлеб нормальный, черный из супермаркета; кажется, он называется «бабушкин хлеб». Вроде даже маслом намазан; впрочем, это не точно. Чем-то, короче, намазан, а по этой намазке щедро рассыпаны мелкие камешки, среди них деловито скачут крошечные разноцветные огоньки.
– Спасибо, – наконец говорю я. – Но что это такое на хлебе? Думаешь, я камни с огнями ем?
– А разве нет? – искренне изумляется Нёхиси. – Прости, перепутал. Был совершенно уверен, что ты это любишь. Ладно, не пропадать же добру, сам съем.
С этими словами он отправляет угощение в рот, превратившийся, впрочем, в зубастую пасть какой-то неведомой науке рептилии столь инфернального вида, что, не будь мы с Нёхиси так давно и близко знакомы, меня бы сейчас кондратий от его метаморфозы хватил. Видимо он и сам уже понял, что человеческим организмом такое не особо усвоишь, даже толком не прожуешь.
В подобные моменты мне становится жалко, что мы условно невидимые. То есть для подавляющего большинства горожан совершенно точно невидимые. Когда мы с Нёхиси вместе гуляем, мы – кино не для всех. Обычно это скорее удобно, по крайней мере, бывшие коллеги и однокурсники за рукав не хватают и не спрашивают, внимательно оценивая степень лощености морды и приблизительную стоимость обуви и одежды, как у меня дела. Но ради возможности продемонстрировать широким слоям населения, как ставший ящером Нёхиси жует искрящийся бутерброд с камнями, я бы и бывших однокурсников потерпел.
