— Конечно, лучше всего было бы на этом кончить кровавые счеты. Надо, чтобы веденские начальники поняли, что мы действовали справедливо. Семья Адода первой пролила кровь и нанесла нам тяжелое оскорбление. То, что мы сделали, определено нашим древним законом. Что касается помощника пристава, то он сам напал на вас... Пожалуй, я посоветуюсь по этому поводу с веденским кадием.
— Отец, все, что вы сегодня скажете кадию, завтра станет известно старшине, — с горькой улыбкой заметил Зелимхан. — Только в худшем для вас виде. Ведь вы же должны знать, что оба они — ягоды с одного куста — царские слуги.
— Что ты предлагаешь? — нахмурил брови отец.
— Вам, отец, и Солтамураду ничего не может грозить. В обоих случаях стрелял я. А я уйду в леса...
— Нет, — оборвал его Гушмазуко. — Все же я посоветуюсь с кадием. Он не позволит себе оглашать доверенное лично ему. Он в ответе перед аллахом.
Наивность старого Гушмазуко, надеявшегося, что веденское начальство признает справедливость действий его сына и откажется от преследования его, была очевидна для Зелимхана, но он не посмел возражать отцу.
* * *
Начальник Веденского округа, как мы знаем, имел свои счеты с харачоевским абреком. (То, что он в свое время дал благословение Чернову, Дубов отнюдь не считал делом несправедливым!). Полковник не собирался оставлять Зелимхана в покое. Теперь, когда сын его для безопасности был отправлен в Грозный, он перешел к действиям, но действиям хитрым. Это он, Дубов, придумал коварную засаду для Зелимхана, зная, что сын Гушмазуко не удержится от искушения свести кровные счеты с семьей Адода. При этом полковника не смущало, что он подводит под удар сына харачоевского старшины, который дал ему солидную взятку за то, чтобы он уничтожил весь род Бахоевых.
Зелимхана, к сожалению, захватить не удалось, но начальник округа все равно получил в свои руки важный козырь. Убив сына харачоевского старшины, Зелимхан, бесспорно, совершил тяжкое преступление, и у Дубова были сейчас вполне законные основания для самого безжалостного преследования его. Сопротивление, которое абрек оказал представителям закона, намеревавшимся арестовать его, еще усугубляло его вину.
Дубов давно принял решение, и теперь у него был веский повод. Узнав, что раненый помощник пристава скончался в лазарете, полковник вызвал к себе начальника крепостного гарнизона и приказал:
— С завтрашнего дня подготовьте солдат для воинского постоя в ауле Харачой.
— Там же не у кого! Ведь в Харачое живет одна голытьба, — удивился начальник гарнизона.
— Пусть режут скот, пусть шкуру с людей снимут, а надо проучить этих дикарей. Понятно вам? — закричал Дубов.
— Понятно, господин полковник, есть снять шкуру с этих дикарей, — отчеканил начальник гарнизона.
На следующий же день Гушмазуко отправился к кадию. Несмотря на то, что нагрянувшие беды значительно расширили его кругозор и научили осторожности, он просто никак не связывал всего этого с религией. Кадий был в его глазах представителем высшей правды для мусульманина.
Оба-Хаджи встретил Гушмазуко довольно радушно.
— Да благословит всевышний ваш очаг и ваше спокойствие. Как поживаете? — приветствовал старый горец святого отца.
— Благодарим аллаха, жив и здоров. Как вы поживаете? — спросил в ответ кадий.
Дальше разговор вязался плохо. Гушмазуко не знал, с чего ему начать, а кадий ждал, что скажет ему посетитель.
— Как семья? Какие виды на урожай? — прервал наконец неловкое молчание кадий.
— Слава аллаху, всходы хороши. Если дожди будут, думаю, сумеем собрать кукурузу на прокорм семьи.
— Если ниспошлет аллах, — важно заметил кадий, молитвенно воздев очи.
— Вот с семьей у меня, кадий, большие неполадки...
— Да, да, знаю, очень нехорошо получилось, — перебил его Оба-Хаджи.
«Наверное, уже знает об убийстве сына старшины», — подумал старик и с минуту сидел молча.
— Вот я и пришел к вам за помощью, — сказал он наконец.
— Чем только могу... Все мы во власти аллаха, Гушмазуко.
— Знаю. Я доволен его волей, — начал старик, — но вот Элсановы силой забрали нашу невесту и первыми затеяли с нами ссору. Затем в драке убили нашего Ушурму. По их доносу всех нас пристав Чернов в тюрьму загнал... — Гушмазуко не смотрел на кадия.
— Все это я знаю, — махнул рукой Оба-Хаджи.
— Так вот... — старик помрачнел. — Еще двое из наших погибли в тюрьме...
— Царство им небесное, — спокойно проговорил кадий и, прошептав какую-то молитву, провозгласил: — Аминь!
— Аминь! — повторил за ним и Гушмазуко. — Да будет вами доволен аллах, — продолжал он. — Ну вот, от всех этих притеснений мой старший сын Зелимхан встал на путь абрека, и для него, и для нас это несчастье... — Гушмазуко низко опустил голову. — Хотелось бы покончить дело миром... Надеемся на вашу священную помощь...
Об убийстве Зелимханом сына Адода старик смолчал.
— А я слыхал, что Зелимхан убил помощника пристава, да говорят еще, что он же покончил и с сыном Адода, — хитро сощурив глаза, как бы между прочим, сказал кадий. — Это осложняет ваше положение.
