Чтоб пустая ночная прогулка
не была ни пустой, ни ночной,
пусть её украшает фигурка
темноглазой работы ручной…
Вы, душа моя, вряд ли поймёте,
что искусство – пугливый предмет
и живёт в неприметной работе,
и смущается, выйдя на свет.
…говорят, будто, гайку подвесив к одной из гирь,
можно гайкой заставить Время ходить точней -
например, на несколько лет, недель или дней:
так и сделали, значит…
И Время ходило точней,
но не сильно – всегда не хватало эпохи-другой:
например, на то, чтоб собрать наконец свой скарб,
например, на то, чтоб взвалить этот скарб на горб.
И подвесили к гире молот, а после – серп.
И добились, чтоб Время ходило ещё точней!
Невнимательный маятник – ринувшись было вспять,
но отчаявшись – как-то случайно успел успеть
размолоть на своём пути человечью плоть.
Его вытерли красной тряпкою – на лету…
Цепи чуть не сорвались с цепей в направленьи степей,
и замешкалось время – впрочем, поняв, что теперь
ему нечего больше терять, кроме этих цепей.
Цепи, правда, остались на месте – а как без них?
Чем приковывать будем ко Времени праздный люд,
если все разбежались, разъехались – и норовят
оторвать от бессмертья хоть пару, хоть тройку лет!
И, спасая бессмертье, подвесили к гире меч,
а ещё – на всякий случай – подвесили щит:
и сперва было слышно, как-то вблизи пищит,
только этого писка решили не брать в расчёт.
И добились, чтоб Время ходило ещё точней!
Уже можно было загадывать наперёд,
что тогда и тогда-то – хотя бы вот через год -
каждый будет счастлив… по крайней мере, богат.
Шестерёнки крутились – и жизнь была б хороша,
если б только не этот, совсем небольшой, зазор
между прошлым и будущим – щёлочка между эр,
где всегда собирается некий досадный сор.
И подвесили жёрнов к гире: он не молол,
но висел не без дела, поскольку тянул на дно
всё, чему на поверхности было не суждено
коротать свои дни с историей заодно.
И утопленников находили на берегу -
вниз лицом, словно все они загодя пали ниц,
но никто не тужил, ибо жизнь-то не без границ -
и почти что всему на свете приходит конец.
И добились, чтоб Время ходило ещё точней!
Уже были назначены сроки всему вокруг,
уже явь различали от сна и от прочих врак,
уже знали, кто друг, кто не друг, но коварный враг.
Лишь немножко смущал – иногда, среди ночи – бой,
неуместный такой, когда все, предположим, спят -
безобидною, стало быть, кучкой лесных опят,
предназначенных завтра на праздничный стол господ.
И подвесили к гире, чтоб выровнять бой, медаль
или орден – он, разумеется, тяжелей,
и минутная стрелка, себя возомнив стрелой,
пропорола навылет век – уже пожилой.
Кстати, веку давно пора было умирать.
Хоронили его без почестей и без речей:
оказалось, что век этот был вообще ничей,
а потом, как заметил народ: не последний, чай…
И добились, чтоб Время ходило ещё точней!
И оно заходило, и рядом был часовой:
значит, в оба смотри, значит, в сумерках не зевай -
а заря над землёй становилась всё розовей.
Рано утром считали убитых – не без того! -
и смеялись: дескать, дошастались по ночам…
Но утешить убитых уже не могли ничем,
и рыдал часовой, и честил себя палачом.
И тогда поднимались убитые – все подряд,
к палачу подходили маршем – за взводом взвод,
говорили: мол, успокойся, мол, всё пройдёт,
мол, не плачь, дорогой, а ступай, дорогой, вперёд.
И пошёл часовой за Временем как герой -
а потом перешёл на бег и пошёл бегом,
и подвесил он к гире гранату, и все кругом
с благодарностью пали к тяжёлым его ногам.
И добились, чтоб Время ходило ещё точней!
И оно зашагало – точный чеканя шаг,
а за ним собирали кости в чёрный мешок
и несли к большаку, чтоб костями мостить большак.
И шагало новое Время по большаку,
только кости окрест летели под ветра свист,
и вставали дни грядущие во весь рост -
и тогда наконец подвесили к гире крест.
В облаках моего безумия,
за качающимися снами,
моя милая Тарабумбия,
что случилось с тобой и с нами?
Из империи винно-водочной,
чьи огни уже отмерцали,
уплывает пустынной лодочкой
Тарабумбия с мертвецами.
В этом глупом огромном городе
не осталось живых в помине -
по прошествии лет, по Ироде,
по забытым Отце и Сыне.
А из текста с его прорехами
(что ж, где тонко, брат, там и рвётся!)
все сто лет уже как уехали
и никто теперь не вернётся.
Потихонечку понемножечку
распрощаемся со стихами:
пусть одна золотая ложечка
вечерами звенит в стакане.
…и снова нечаянно выпив вино,
и снова увидевши беса на дне,
Вы бесу сказали – довольно темно -
что, собственно, Марбург искали в вине.
И – в Марбург скользнув по пустому стеклу -
мы всё позабыли в одном кабачке,
где только любовь подавали к столу -
беспечную бабочку в вечном сачке.
И Вы говорили, что здесь все свои
и что наконец-то не надо хранить
в дырявом сознаньи былые бои,
что память есть нить – и что лопнула нить.
И, вывернув напрочь карман потайной,
Вы вдруг принялись предъявлять, торопясь,
обрывки минующей жизни земной -
и всё повторяли: нарушена связь…
Мы их разложили на круглом столе,
пытались собрать, но собрать не смогли -
всё в крошках от хлеба, в табачной золе
и в пороховой заскорузлой пыли.
И тут Вы сказали смеясь: «Это Вам», -
и, всё со стола осторожно сгребя,
