размещённые анфас,
человечьими глазами
смотрят пристально на нас.
А в румяных облаках
скачут кони в яблоках,
в винограде и в изюме
и с хоругвями в руках.
И святых суровых строй
за Кудыкиной горой
гонит в шею иноверца
хворостиною сырой.
Меж раскрашенных планет
вместо Бога – тусклый свет:
Бог бывает только в сердце,
а снаружи Бога нет.
Вот… ходит дрёма возле дома: так, помнится, мне пела мама -
уже не помнится когда… в одни старинные года!
И песенка вокруг летала, пока деревенело тело
и речкой тёмною плыло – в края, где, может быть, светло.
Вот ходит дрёма возле дома: тяжёлая такая дума
(пятидесятых ли годов?) – и весит тысячу пудов,
и смотрит невозможно косо, то есть совсем без интереса,
на дно исчерпанного дня – и всё равно не видит дна.
Она в одеждах полосатых (так точно, из пятидесятых:
там просто помешались все на клетке и на полосе!)
идёт себе походкой чинной, как на прогулке заключённый,
без цели, всё равно куда: пятидесятые, да-да…
И время (бремя, племя, стремя) идёт за ней, теряя имя
шаги считая в полутьме: раз… десять… сто (журавль в уме), -
идёт за ней походкой чинной, как на прогулке заключённый,
и жмётся к бедному жилью, сходя с ума по журавлю…
Так ходит сторож в тёплых ботах – среди складов, жульём
забытых,
обозревая не ему принадлежащее сквозь тьму,
он ходит просто для порядка, постреливая (правда, редко),
но выстрелы его немы и, в общем, не тревожат тьмы.
Ничто не спит на самом деле: ещё полугорят медали
и полублещут ордена (которым родина цена),
и полусонные куранты ещё роняют комплименты
эпохе наших славных дел, – как говорит политотдел.
Долистываются знамёны, дочитываются романы,
с нажимом, но без суеты довинчиваются винты,
задёргиваются завесы, дописываются доносы -
хоть и небрежно, вполруки, но всё ж… цепляются крючки!
А героические будни и героические бредни
клюют носами в стороне – для вида, но бодры вполне -
и не свалить их ни в какую (я никого не упрекаю!)
ни доводом, ни топором: ещё не скоро грянет гром.
И ходит дрёма возле дома – прислушиваясь, нет ли грома
далёко за каким бугром… (ещё не скоро грянет гром),
принюхиваясь, нет ли дыма – какого-нибудь возле дома,
но воздух пуст и нелюдим: ещё не скоро будет дым.
И кот, покушав слишком жирно, хоть и мурлыкает мажорно,
но постоянно начеку: чекист, сжимающий чеку!
И сквозь опущенные веки два попугайчика, две буки,
насупясь, наблюдают тьму: зачем, а также почему?
И ходит дрёма, ходит дума, дебелая такая дура,
бубнит, бубнит себе под нос (и всё-то, видимо, про нас!) -
с расширившимися зрачками и утолщёнными очками -
очками, честно говоря, посаженными на нос зря:
бесплотны, стало быть, виденья – летучи, стало быть, идеи…
что без очков, что сквозь очки мы выглядим как дурачки!
…мы дети, дорогая дрёма, и наша жизнь необозрима,
и наше завтра далеко, и наша пища – молоко,
мы безопасны и безвинны, и мы уж спим наполовину,
у нас уже глаза косят, а завтра нам с утра в детсад -
на сонных санках, по сугробам – к товарищам, чужим и грубым,
тая от их большой семьи свой клад – «А ну-ка отними!»…
Мы безопасны и безвинны, и мы уж спим наполовину,
и тратить ленинский прищур на нас немножко чересчур.
Но ходит дрёма возле дома… и вот ведь не проходит мимо
нас, малолетних – Бог прости, не спящих после девяти:
«Всем спать! Лицом к стене, гадёныш! Чего ты вертишься
и стонешь?
Прожуй печенье! Прожевал – и руки, стало быть, по швам!»
Она уже почти что дома – железная такая дама
в телячьей коже (в январе!) и с пистолетом в кобуре,
она уже к столу уселась, на маму с папой покосилась,
командует: «Открыть буфет! Дать мне варенья и конфет!»,
а те – дрожащими руками – не могут справиться с замками,
и слышен дрёмы лёгкий смех: «Вас завтра расстреляют всех!..
Ну, а пока – в постель». И снова – вокруг ни слова, ни полслова.
Сплошной отбой. Сплошной бай-бай. И шепчет мама:
«Бог с тобой!»
«Ах, где тонко, там и рвётся!» -
утверждает половица,
развеселая девица (лет пятидесяти двух).
Чу, крадётся мистер Хортон -
гость ночной с вином и тортом
и с орудиями пыток: добрый вечер, dear Sir!
…он, как месяц из тумана,
вынул ножик из кармана
(десять пачек цитрамона приготовились к прыжку)
и сказал с улыбкой мирной,
покачавши эфемерной
головой заокеанской: –
Я ответил: «Вот как славно!»
(словно так и есть, и словно,
прочих планов не имея, я того и ожидал),
но спросил – ещё до старта:
«Как насчет вина и торта?»
–
И, держа свой тонкий ножик
осторожно, как подснежник,
он (художником художник!) глаз прищурил голубой
и заметил: –
И воткнул в меня свой ножик как пришлось: пришлось в висок.
Я воскликнул: «Мистер Хортон!..»
Но, прикидываясь тёртым,
мистер Хортон усмехнулся: –
