хоть и мало свободного места на ней,
куда примоститься.
А у памятника Половинке Луны
места в достатке -
хоть пиры пировать… с любой стороны
летя в беспорядке:
чтобы Бог напитал – никто не видал, -
из невидимой плошки,
чтобы Бог напоил – никто не следил, -
из невидимой фляжки.
10
А теперь подойдите к этой черте
и замрите у этой черты:
перед Вами памятник Долготе -
в честь Восточной, небось, Долготы.
О ту пору, как Запад собран и строг, -
в стороне от него, простак,
безалаберно розовеет Восток,
медлительный наш Восток.
Не кручиньтесь о том, что на данный момент -
вот на этот самый момент -
здесь стоит пока один постамент,
но зато каков постамент!
И уже неважно, когда вознесут
на неспешный зрительский суд
прямо в самое небо ленивую ту,
ту Восточную Долготу.
Мы давай придём сюда – постоим
и положим пару гвоздик
ко всем несбывшимся планам твоим
и к тому, чего я не достиг,
и начнём, как два дурачка, танцевать:
ничему никогда не бывать!.. -
ибо всё на свете только мечта
и Восточная Долгота.
11
Памятник Паровозному Свистку -
всаднику на полном скаку,
всаднику в облаках
и с облаками в руках:
Звук – это имя, а больше-то что ж…
с имени ничего не возьмёшь:
жизнь просвистела – такая юла! -
и не поймёшь: а была?
Как же нас звали-то в школьном дворе… -
только разбойничий свист на горе,
где паровоз растворился в дыму
и где ничто ни к чему,
а уж свисток… – он давно подустал
и, вознесённый на пьедестал,
больше не хочет пронзать тишину -
только вздыхает: дану!..
Жизнь просвистела, гора высока,
сядем, дружок, у подножья Свистка,
сядем, закурим, чтоб сизый дымок
нам ни в чём не помог!
Лучше б тогда мы на полном ходу…
впрочем, не надо болтать ерунду
у священного места,
у высокого свиста.
12
Золотая капля на тонкой лозе -
на каменной тонкой лозе:
это памятник Последней Слезе,
самой Последней Слезе.
Уже трудно вспомнить, кто горевал
и в какой горевал связи,
но в штыки почётный стоит караул
у подножья великой Слезы.
Это значит, что никакая власть -
ни на нёбе и ни внизу -
не заставит эту слезу упасть
и не тронет эту слезу,
и уже никакая на свете грусть
не уронит её в рукав,
ибо место этой слезе не здесь,
а где-нибудь в облаках.
Завтра пушки начнут на заре палить
в честь победы и бирюзы -
чтобы нам с тобою уже не пролить
никогда ни одной слезы:
и в дыму кромешном опять и опять,
устремляясь то вверх, то вниз,
будет с тихой улыбкой мелькать Господь,
выплакавшийся за нас.
2005
Мне отсюда не видно, как там.
Мне отсюда не слышно, как там.
Я отсюда бегу как могу
каждый день, но никак не могу.
В кулаке моём воздух и дым.
В кулаке моём маленький дом,
где могли бы зажить мы вдвоём,
да какое там – не заживём.
Та страна, та большая страна,
где мне грош или меньше цена,
от меня далека, как луна.
Как луна, где мне та же цена.
Ах, поскачи, голубчик…
башмачков не стоптав:
твой золотой галопчик -
он и есть твой устав.
Ты, по его законам,
из кульбита в кульбит -
ласточками подкован,
сквознячками подбит!
В шляпе своей нелепой
с серебристым пером
сыпешь пустой синкопой
по долам, по горам,
сыпешь пустым горохом,
не считая минут,
молишься праздным птахам,
что не сеют, не жнут!
Да сохранит в секрете
твой галопчик, твой конь,
что же ты есть на свете
за голубчик такой!
Этакий не успевший
к торжеству дурачок,
этакий всё пропивший -
скрипочку и смычок,
этакий вечно нищий
припозднившийся гость
этакий изменивший -
всем, кому довелось:
Правде своей и Кривде,
птице-говоруну
Сцилле и с ней Харибде,
золотому руну…
Выскользнул из сказанья -
не заметили как:
всюду тебе везенье
и удача в руках,
все обманул ловушки,
обогнул все силки,
завтракал на опушке,
у прозрачной реки,
сгинул – и нет печали!
Только мир и слыхал,
как башмачки стучали,
как галопчик порхал…
возраст тебе не возраст:
пять минут – пять веков:
хватит в пространствах звёздных
музыки и подков!
День прячется в глухую щель -
стремглав, как заяц.
И ночь касается вещей -
едва касаясь.
Тут вечера в помине нет:
тут переходы -
от света к тьме, а полусвет -
не той породы.
Мы говорим тут «нет» и «да» -
и только это.
Мы не даём себе труда
хранить секреты.
И нам простить и не простить -
одно и то же:
мы отпустили наших птиц
на небо Божье.
Мы размозжили все узлы
ручной гранатой,
назад хулы и похвалы
отдав с доплатой,
и враг – наш лучший друг, а друг -
враг самый лучший,
нас берегут Небось и Вдруг -
судьба и случай.
У нас в карманах облака -
пустая ноша,
а за душой – одна строка,
и та не наша -
но, никогда её со дна
не доставая,
мы твёрдо знаем, что она -
пока живая.
Забудьте наши имена:
мы безымянны,
в базарный день нам грош цена:
одни изъяны!
Но если можно нас продать,
то только – Крезу,
а если можно нас предать,
то только сразу.
Ах, всё неважно, всё пустяк -
и всё в порядке…
А если что у вас не так -
с нас взятки гладки:
вини нас, грозный судия,
в одной печали -
что не простились уходя,
как обещали.
Не начать ли сразу набело -
где-нибудь совсем в сторонке?
Не купить ли себе ангела
на рождественском на рынке?
Есть со свечкой или с дудочкой,
есть со свитком или с чашей,
есть с молитвой – руки лодочкой -
или просто так летящий.
Хоть один да утолит твою
грусть-печаль в её зените:
мне вот этого, с молитвою,
заверните… извините!
И – на золочёной ниточке -
быть ему в моём бедламе
