Тоже грек, но странного цвета.
Хабиба
Хабиба смеялась, а слёзы текли и текли,
они всё текли и текли, а Хабиба смеялась:
чтоб ей засмеяться, нужна была сущая малость -
и малость случалась, а слёзы текли и текли.
Хабиба всегда рисовала каких-нибудь рыб -
ужасно весёлых и сильно нездешних расцветок
на мокрых салфетках, и рыбы срывались с салфеток,
и вдаль уплывали, а слёзы текли и текли.
И все говорили Хабибе: «Хабиба, не плачь,
теперь уже всё хорошо – и не будет иначе!»
И, комкая в пальцах салфетку: «Нет-нет, я не плачу», -
смеялась Хабиба, а слёзы текли и текли.
А слёзы текли и текли, наполняя очки -
две круглые чаши на полных щеках у Хабибы,
и в чашах плескались глаза – две весёлые рыбы,
далёкие рыбы средиземноморских широт:
там были прозрачны пространство и время, и там
беспечное лето дружило с беспечной зимою,
и местная девочка бегала к тёплому морю,
ещё без труда различая, где смех, а где плач.
Ильмурад
Ильмурад как сказал, так и сделал -
это, в общем-то, просто понять:
Ильмурад как сказал, так и сделал -
и потом переделал опять,
переделал – и вновь переделал,
и ещё раз пятнадцать подряд…
Так он шёл к своим дальним пределам -
старый, верный себе Ильмурад:
не надеясь на Божию милость,
не взывая к пустым небесам…
Но никак его жизнь не кроилась,
сколько он ни кроил, ни кромсал.
И тогда он сказал себе: баста,
в мире многое множество стран,
если здесь не находится места -
отправляемся за океан!
И ушёл на вокзал, во всём белом, -
и заплакал, придя на вокзал,
что единственный раз он не сделал
так… как, в сущности, и не сказал.
Гудруца
Контора была заперта,
что, впрочем, и всё равно:
у Гудруцы не было паспорта,
но было с собой вино
(солнечное, не местное -
на случай это-для-Вас)
и удостоверенье, немецкое,
где она в профиль и в фас.
Гудруца помнила правило,
что без паспорта здесь нельзя -
и дома ещё подправила
размазанные глаза.
Жаль, что всю тушь в месиво
превратил этот старый урод…
Но она улыбалась весело:
дескать, и так сойдёт!
И был на душе апрель у ней,
и не было там скорбей:
Гудруца была стреляный,
ох, стреляный воробей:
и от взгляда её сгорбиться
мог бы просто любой.
Гудруца была гаубица,
и ей предстоял бой.
Саншаин
Они вытерли слезы, когда покидали Тянь-Шань:
было поздно рыдать, да и не о чем больше рыдать.
На чужбине родили ребёнка, назвали Саншаин,
и тогда наконец наступила она – благодать.
В Чайна-тауне редкое солнце со взглядом косым
и бумажная жизнь, разукрашенная серебром,
но над жизнью бумажной сияет их маленький сын -
и светло от него, и не холодно по вечерам.
Жаль, что слова не скажет им – ни на одном языке,
почему – непонятно, но нужно ли – всё понимать?
Он освоился в этом квартале, как рыбка в реке.
Вот и славно, отец… благодать, – улыбается мать.
А Саншайн мастерит из бумаги большие суда.
Хоть большие суда никогда не заходят сюда,
он всегда мастерит из бумаги большие суда:
у него есть пергамент, картон, и фольга, и слюда.
И когда ему, вот уже скоро, пойдёт пятый год,
он снарядит свой флот и отсюда на нём уплывёт -
все пожитки сложив на огромный, на белый паром…
от бумажной их жизни с её ледяным серебром.
Н у р и ё
Счастья в жизни не было до сих пор -
и за любую цену
Нурие решила купить ковёр -
повесить на стену.
Денег взяла у племянника: тот
продавал вишню.
Придется выплачивать целый год,
но это неважно.
В город поехала на заре,
в бусах и шали,
детей оставила Гюльнаре,
чтоб не мешали.
Выбрала бежевый – с синевой,
как южное море,
и торговалась недолго – всего
часа три-четыре.
Всю дорогу радовалась ковру,
дома, первое дело,
позвонила свояченице в Анкару -
та обалдела…
Хорошо, что ещё не пришёл Энвер:
надо спрятать бусы
и самой на стену прибить ковёр -
вот, любуйся:
у воды – высокий такой камыш
вокруг залива,
над водой – орёл, терзающий мышь…
очень красиво.
Р адмила
Кто тут нужен кому – кто кому не нужен,
пусть решает Всевышний: ему видней.
У Радмилы всё время проблемы с мужем,
а у мужа всё время проблемы с ней.
Они вместе снимают зелёный погреб
на окраине мира, сырой от луж.
И Радмила желает вернуться в Загреб,
и того же Радмиле желает муж.
И плывут их желания, совпадая,
над зелёным погребом по ночам,
но об этом жизнь их немолодая
ничего не знает… да и зачем?
Это был бы совсем уже чёрный юмор
или просто какая-то полная чушь.
И Радмила желает, чтоб муж её умер,
и того же Радмиле желает муж.
Он гоняется с длинной рейкой за нею,
а она антабус ему в чашку мельчит.
Но Всевышний, кому это всё виднее,
просто машет крыльями и молчит.
1
Прилетел ко мне обратный адрес,
прилетел ко мне голубь сизокрылый,
смирный гость с глазами чудотворца
и из левого запястия вытряс
половинку надежды обгорелой,
а из правого – бумажное сердце.
И я дал ему зелёных маслинок
и остатки гречневой каши,
я налил ему в плошку водицы,
потому что этот тихий посланник
был в пути целый век, если не больше:
так у них, у посланников, ведётся.
И сказал я: «Ну, здравствуй, родимый,
целый век тебя не было видно,
целый век тебя не было слышно.
Так что жил я тут один с моей думой -
беспокойно, хоть и не бедно,
а в общем, и путано, и сложно».
«Ничего, – отвечал мне посланник, -
я теперь прилетел и всё улажу,
укачаю на крыльях на сизых.
