Курбаши больше не мог сдерживаться:
— Мы скоро захватим Ходжент! — И он стал выкрикивать, сколько у него всадников, как здорово они вооружены, как хитро задумали взять Ходжент.
Саидходжа сидел на кате и молча слушал. Потом голова его упала на плечо. Он заснул.
— Уберите его, — приказал курбаши.
Трое басмачей увели Саидходжу и положили на ковер. Через несколько мгновений раздался густой храп.
Наутро Саидходжа поднялся рано и сел на кате в ожидании своего нового хозяина. Один за другим к нему подсаживались новые знакомые. Предлагали выпить за дружбу.
Курбаши поднялся поздно. Лицо его опухло, глаза были воспалены. Днем, после обеда, Саидходжа подошел к Холбуте.
— Что надо? — спросил курбаши.
Саидходжа сказал, что он хотел бы вернуть ишаков и получить деньги. Деньги есть деньги. Раз они обещаны, надо их получить. А кроме того, в Ура-Тюбе остался дядя, беспомощный человек, а в Ходженте — отец и мать: если он, Саидходжа, не добудет им пшеницы, все умрут с голоду. Тем более что торговцы, если им не привести ишаков обратно, будут сердиться на курбаши.
— Я верну ишаков, куплю пшеницу, а оставшиеся деньги привезу вам, мне для себя ничего не надо, — говорил Саидходжа.
У курбаши не было ни малейшего сомнения в том, что Саидходжа верный человек, ведь некоторые басмачи признали в нем своего. Да и в чайхане Нурали сам курбаши Холбута не раз встречался с Саидходжой-борцом.
— Ты приедешь в Ура-Тюбе, зайдешь в милицию… — Курбаши поманил Саидходжу пальцем и на ухо стал что-то говорить.
Спустя неделю в Ура-Тюбе пришла весть, что по дороге к Навганде красноармейцы разгромили басмачей, но курбаши Холбута бежал.
Саидходжа никогда не вел дневника. Зато он частенько рассказывал нам о событиях тех лет. Обычно он начинал так:
— Было это совершенно точно в одна тысяча девятьсот таком-то году.
Мы записывали или запоминали эти беседы и сейчас приводим их в хронологическом порядке.
— Было это совершенно точно в одна тысяча девятьсот двадцать втором году, — сказал Саидходжа, покручивая усы. — Тогда в кишлаке Шейхбурхаи самым большим зданием была мечеть. Здесь всегда собиралось много людей поговорить, обменяться новостями.
Время было тревожное. Ожидались перемены.
В один из осенних дней в мечети собрался народ. Но люди пришли не на молитву. Они пришли на собрание и говорили такие слова, от которых, казалось, мечеть развалится. Мечеть не развалилась. Аллах не обрушил свой гнев на наши головы. В мечети записывали в партию.
Первым записался я. Шейхбурхан загудел: «Саидходжа отрекся от религии, стал неверным».
Меня не приняли. Кто-то из присутствующих сказал, что я из духовного рода, так как мое имя Саидходжа.
На самом деле бедняки иной раз прибавляли к имени своих сыновей звание «ходжа» в надежде на то, что они станут грамотными.
Спросили у моего отца. Он побоялся проклятия аллаха и подтвердил: из нашего рода люди совершали хадж.
Но об этом я узнал после.
Одним словом, я обиделся и пошел залить горе в чайхану Нурали. Там уже был готов плов.
Я сказал:
— Принеси водку и плов.
Нурали замялся.
— В чем дело?
— Этот плов заказал Каххар Охкулча, — боязливо, оглядываясь по сторонам, одними губами произнес Нурали.
Я сказал с вызовом так, чтобы слышали все:
— Для Каххара во дворе есть навоз.
Каххар Охкулча был главарем банды, которая совершала налеты на кишлаки, и его боялись как огня.
Но я разошелся:
— Скорми навоз его людям, а будет мало — займи у соседей.
Кто-то передал слова Каххару Охкулчи. Глаза его налились кровью:
— Я зарежу этого Саидходжу, как барана!
Я не стал ждать, но понял: надо быть начеку.
— Было это совершенно точно весной одна тысяча девятьсот двадцать третьего года, — сказал Саидходжа, уставившись на свою знаменитую тюбетейку. — Распространился слух: кто вступит в партию, тому дадут по пять литров хлопкового масла.
В Шейхбурхане количество заявлений в партию возросло в несколько раз. Написали заявления все, кто хотел получить хлопковое масло, в том числе баи и муллы.
Я подумал: «Если так, то к чему мне вступать в такую партию?»
Ночью объявили, что все подавшие заявления в партию должны утром выступить на борьбу с басмачами. Новоиспеченных «коммунистов» как ветром сдуло. Даже за маслом не пришли. Такая чистка партийных рядов мне очень понравилась, и я опять захотел вступить в партию.
— Было это совершенно точно в одна тысяча девятьсот двадцать четвертом году, — сказал Саидходжа, приглашая нас к столу. — Ночью постучали в дверь. Мы с отцом вышли на улицу. У дверей стояли двое. Отец сразу узнал их и пригласил в дом.
Когда они вошли, я тоже узнал одного из них. Это был Хамид, свояк бая Муллобарата.
Отец поставил на стол чайник с зеленым чаем и пошел распорядиться насчет угощения. Таков обычай.
Едва отец вышел, как Хамид заговорил:
— Мы слышали, что тебя не приняли в партию. Благодари аллаха! Мы приехали, чтобы пригласить к себе. Пройдет немного времени — ты станешь богатым человеком. Зачем служить неверным? Все мусульмане должны объединиться против Советской власти.
Я спросил:
— Кто вас послал ко мне?
Хамид ответил:
