За завтраком ей объявили, что мудрейшие храбрецы, бесстрашнейшие воины и великие ведуны созваны со всех сторон Северолесья и уже спешат к Грозогорью, чтобы предстать пред нею, дабы могла она воочию убедиться в их мудрости и выбрать достойнейшего советника.
– Кто же из них лучший, по-вашему?
– Лучшего покажет время, правительница. Но вернее Хильдегарта никого не сыскать, а среди тех, кто прибудет к тебе, есть его дальний родич – Хцеф с холмов Сажи.
– Хцеф с холмов Сажи, – повторила она, крутя на пальце кольцо с жимолостью. – А как прибудут гости?
– Кто верхом, кто с собственным войском, а за кем высланы кареты.
– Есть ли кто-то, кто пешим ко мне прийти собирается?
– Путников с холмов Сажи никогда на лошадях не видали в мирные времена.
– Снова Хцеф… Что ещё о нём ведомо?
– Семьи не имел, в юности прибился к каравану, что бродил по Северолесью до тех пор, пока властитель всех цыган, воров да бродяг не собрал под своею рукой. Говорят, от рождения имел синий шар, но история странная: не то шар потух, не то забрали его, но не сумеречные воры, а карла, что растит в горах ягоды желаний.
– Отчего желает стать советником моим?
– За юность свою все Семь земель исходил вдоль и поперёк, да не оттого, что приключений искал, а оттого, что очага нет, к которому возвращаться бы тянуло. Ищет тихой гавани, где мудрость его будет во благо, и защититься хочет от тех, кто может её во вред обернуть.
«Ну, если станет он советником, покоя ему не видать».
– Через сколько прибудет он в Грозогорье?
– Дорога от холмов Сажи идёт через Химерьев лес, через Траворечье и великий овраг. Не раньше чем через полумесяц будет у ворот.
– Выйду ему навстречу через неделю. Охраны мне не нужно. А до того пригласите во дворец мастера Грегора – потолкую с ним о новой руде… да кое о чём другом. Благодарю за службу.
До этой минуты, сама не отдавая себе отчёта, она карабкалась и карабкалась вверх по горе – по горе, облитой серебром снега и золотом фонарей, усыпанной домами и палой листвой, увитой сухим шиповником. Венец горы – дворец – принял её в свои сияющие объятия, золотые покои, свежие простыни и роскошные погреба, устланные бархатом коридоры и высокие стрельчатые окна.
Но теперь она покидала этот дворец, оставляя его до своего возвращения на милость мудрецов и придворных. Да и вернётся она – Хедвика знала – ненадолго, а лишь за тем, чтобы в последний раз окунуться в гавань покоя, какой ищет Хцеф с холмов Сажи, но который не суждено обрести ни ей, ни, быть может, ему.
Правительница спускалась извилистыми улочками, оставляя за собой балаганы и переулки, в стёклах мерцали искры рассвета, а над оледеневшим прудом вспыхивали, потрескивая, утренние солнечные брызги. Она улыбалась пустым дорогам, по которым только спешили к большим площадям подводы с зерном, хлебом и молоком. Солнце поднималось, раззолачивая коричневые крыши, талая вода ломала лучи, а черепица и стёклышки в переплётах вновь играли десятками цветов, как в первый её день в Грозогорье.
Утро было прекрасным и обещало добрую дорогу. А там, за городскими воротами, куда она спускалась по скользким мощёным улочкам, уже пылала золотая весна. Чем дальше от Грозогорья, тем теплее становились земли, и где-то уже раскинулись спелые поля середины лета. Но путь её лежал не в плодоносные княжества по берегам Зелёной Реки, а в лес, через великий овраг, ещё дышавший зимним холодом.
Проходя мимо высокого дома на Золотой улице, Хедвика почувствовала первые щупальца знакомого тумана в мыслях и накинула капюшон. Но разве можно было тёмной тканью отгородиться от того, что с каждым днём всё прочней впитывалось, вливалось в её душу?
В каменном доме, выкрашенном голубой краской, с жёлтыми колоннами по краям, с тёмным окном в тройной раме, жила когда-то алхимик, что приходилась Грегору родной дочерью. Шар её Хедвика спрятала и заговорила так, что никто больше до самого конца Грозогорья не смог бы его отыскать. Но шар сделал своё дело, и, шагая мимо притихшего дома, Хедвика едва не позабыла, кто она: правительница ли Грозогорья или алхимик, что способна переплетать магию трав и струн.
Лишь миновав крыльцо и оставив за собой низкую каменную изгородь, она глубоко вдохнула и обуздала мысли – и свои, и чужие.
«Удачи!» – шепнула алхимик или сама Хедвика, или ветер прошумел в голых ветках, на которых узелками набухали крошечные паутинки почек.
Наконец остались за спиной большие и малые улицы, переулки, аллеи и площади Грозогорья. Перед нею высились кованые городские ворота, украшенные резьбой чеканных созвездий.
Не прошло минуты, как створки послушно распахнулись, впуская в город искрящееся горячее утро, и тёмная фигура в мантии с изумрудной каймой выскользнула на дорогу. Прошло ещё мгновение; створки закрылись, и во дворе перед воротами вновь сгустились рассветные сумерки, а стражники даже не вспомнили, что за девушка покинула город в рассветную рань.
