Солнечный свет лился сквозь кроны зелёным душистым маревом, настоянным на густых травах. Там, на лугу перед каменным храмом, царило раннее лето. А здесь властвовал пышный и влажный август, полный переливчатого цветения, песен и голосов. Свистели по обочинам иволги, заливался лесной жаворонок, пели синие соловьи…
«Куда мы едем на этот раз? За новым именем?..»
Цветы стлали под копыта лошади густой и пёстрый ковёр; ни цокота, ни шагов не было слышно в этой тишине лесных угодий. Но скоро повеяло рекой: тиной и прохладой. По зелёному ковру зашептал песок, вытянулись по обочинам высокие речные травы.
– Умна лошадь, – сказала Филарт, поглаживая Акварель по холке. – Чувствует седоков… Знает, куда скакать. И
– Так ведь непростая, – ответил Хцеф с улыбкой: наконец-то Филарт заговорила. В лесу – молчком, во дворце – молчком, в пути – и того тише.
– Погоди. Придёт время разговоров, – угадав его мысли, попросила она. – И ты поведаешь о своём, и я. Не сомневайся, не вру. Обещала наши одинокие странствия впереди – вот они, скачи, дыши!
– Скажи хоть, куда скачем, правительница?
– А сам как думаешь?
Загадки забавляли, да тревожили: сказки хоть и ложь, да в шутках доля правды…
– Речные девы нас поджидают? – предположил он. Филарт довольно кивнула:
– Сколько раз выпал случай тебя испытать, а все отгадки как на ладони.
«На чьей ладони? На твоей или на моей?..»
– Топкое дальше место, правительница. Сядь на лошадь, – замечая мокрый песок, смешанный со мхом, велел Хцеф.
– Мне и пешком привольно, – ответила она, весь лесной путь шагавшая сбоку Акварели. – Не люблю сёдла.
«Своенравна и легкомысленна ты порой, госпожа, без меры…»
Тёмное щупальце просвистело в густых лиственных полотнах, стегануло, зацепив подпругу, и исчезло в переплетениях стеблей. Другое щупальце пришлось по морде лошади, ещё одно вплелось в гриву – Акварель всхрапнула, встав на дыбы, но щупальце не успело уйти в листву: меч упал, перерезав упругий алый жгут ровно посередине. Брызнул горячий сок.
– В седло! – крикнул Хцеф, подхватывая Филарт и разрывая мечом густевшую паутину щупалец. – Скачи! Скачи, Акварель!
Всё произошло так быстро, что госпожа и моргнуть не успела: только что шла рядом с лошадью по сыпучей траве, и вот они уже мчатся сквозь сеть ветвей, всё глубже в лес, всё ближе к реке.
Миновали минуты бешеной скачки. Одной рукой обхватив притихшую Филарт, Хцеф держал поводья, в другой сжимал меч. Через четверть часа меч спрятал и схватил обеими руками поводья:
– Скачи по весь опор!
И Акварель понеслась ещё скорее, словно белое сияние, рассекая мрак леса.
– Далеко ещё?
– Скоро Синий Звон, а за ним – лесной ручей, что впадает в реку. Там берегини. В их речные земли здешнему злу хода нет. Доскачем?
– Доскачем. Добиралась же ты до них одна. Значит, и вдвоём сумеем, – ответил Хцеф. И не удержался, спросил: – Ведь не впервой идёшь к речным девам, правительница?
– Сколько раз выпал случай тебя испытать, а все отгадки как на твоей ладони…
Акварель вынесла седоков в Синий Звон, когда вечерняя роса уже остудила стройные ряды колокольчиков, укрывавших поляну.
– Синий Звон… Оплот берегинь. Первый приют на пути к их землям, последняя надежда тех, чьи души-мысли иссушила жажда.
– Жажда?
– Не одна я плачу́ духам и каменным истуканам, да не у всех они берут плату жизнью. Иные платят душой, и это страшнее… Такие – бессмертны. Алчут заполнить вечную пустоту… А здешние цветы, – Филарт обвела рукой лазурную поляну, – даруют забвение.
– Это западня, но не надежда.
– Это надежда выбраться из западни – там, в забвении. Не будем останавливаться; не так много осталось времени, чтобы отдать долг и берегиням.
«Кто она, эта дева о трёх именах? Скольким ещё платит она по чужим счетам? По чужим ли?..»
«Все отгадки как на ладони».
Попробуй тебя разгадай.
Хцеф тронул поводья, и Акварель послушно пошла дальше – светлой дорогой, колокольчиковой тропой вдоль быстрого ручья, что впадал в широкую лесную реку.
К берегу вышли они тихими прозрачными сумерками. Стеклянный вечер гляделся в речное зеркало, румянился близкой зарёй. Пустынно, щемяще было на остывшем берегу.
– Они приходят с закатом, – сказала Филарт. – Вот-вот, и будут здесь, принесут с собой и ветер, и ночь, и раскалённую звезду…
– Солнце зорюющее?
Филарт кивнула, и с неба на западе полетели розовые лебеди, разливая по усталому синему куполу широкие волны.
Потеплел воздух, утих перезвон.
Лебеди спускались, устилая зелёные кроны нежным золотом, холодным серебром, а касаясь крылами дымки у сумеречной земли, обращались они девушками. Белые платья, широкие рукава, розовые волны ведомого берегинями заката…
Когда первая из речных дев ступила на берег, расплескав вокруг запахи ночных трав, Филарт подалась к ней. Дева протянула руку.
– Здравствуй, Гостимира.
Лебеди за её спиной, кружа, обращались девушками. В шелесте голосов, в шорохе крыльев он слышал одно.
Гостимира, Гостимира, пели они.
Так Хцеф узнал четвёртое её имя.
– Ждут ли нас новые торговцы твоей душой и силой? – спросил Хцеф, когда заря угасла и берегини ушли в голубую тьму.
