Теперь, когда стройка переместилась на правый берег, перед Исидоре во весь рост встал выбор: либо перейти работать на Чаладидский участок, либо вообще уйти со стройки. Уйти со стройки он не мог — ведь тогда пришлось бы изменить клятве, данной у отцовской могилы. Всего лишь раз побывал Исидоре у болота, в котором нашел свое последнее пристанище Татачия. Исидоре ни за что не осмелился бы прийти к этому месту в одиночестве. Впрочем, он и не знал, где находится это самое болото. Люди посоветовали ему обратиться к Гудуйе Эсванджия, который знал каждое болото в округе. И Исидоре последовал доброму совету.
Избегающий людей лесной человек так сказал Исидоре Сиордия:
— Не с добра преследовал твой папаша посланца Ленина Вардена Букия. В мою хижину шел Варден. Ради народного дела собирались там большевики. Вот и надумал предать их твой отец. Но болото преградило ему путь, связав его по рукам и ногам. Здесь и нашел свою могилу предатель. Поостерегись, парень, ходить дорогой, которой следовал твой отец, — к добру это не приведет! — Если кто был не по душе Гудуйе, он так и обращался к нему — «парень».
Исидоре не приглянулся Гудуйе с первого взгляда. И, хмуро глянув на него, Гудуйя подумал: «Яблоко от яблони недалеко падает». Гудуйя, бывало, за версту обходил то самое болото. Грязным местом почитал он могилу Татачия. И все же по доброте душевной не смог он отказать в просьбе Исидоре — повел его к могиле отца. Не дойдя до болота, Гудуйя рукой показал Исидоре: там, мол, — и остановился.
Исидоре не осмелился близко подойти к болоту. Дрожа как осиновый лист, он издали смотрел на болото. Холодный пот струился по его побелевшему лицу. Его узкие, словно прорезь копилки, глаза расширились, верхнее веко судорожно задергалось.
— Что с тобой, парень?!
— Со мной? — еще больше задрожал Исидоре.
Болото глухо ворочалось и хлюпало, рождая панический страх в душе Исидоре. Вновь сузились его глаза, и он старательно отводил их от болота. Только верхнее веко по-прежнему неудержимо дергалось.
— Пройди к отцовской могиле, преклони колено. Иначе зачем было сюда тащиться?
— Чтобы отомстить — вот зачем! Разрази меня гром, батя, если я не вымотаю душу у этого сучьего болота! Высушу. Дух из него вон. Высушу. Хайт! — погрозил кулаком Исидоре, сухоньким сморщенным кулаком. И тут же пронзительно заверещал: — Сиордия я, Исидоре, запомни, хайт!
— Оно и видно, что Сиордия ты. Смотри не ходи отцовской дорожкой, поскользнешься, — вновь повторил Эсванджия и угрожающе потряс тяжелой суковатой палкой. — Иначе не миновать тебе людской или божьей кары, — и, повернувшись спиной к Исидоре, заковылял к своей хижине.
Исидоре, оставшись один на один с болотом, встрепенулся и словно ветер понесся наутек от него в противоположную сторону. Он остервенело продирался сквозь сучья, бамбуковые заросли и кусты. Животный страх лишил его рассудка, зрения, и, налетев на дерево, он словно подрубленный шмякнулся оземь.
Это болото, на месте которого должен пройти главный канал, входило в массив, где прорабом был Исидоре Сиордия.
Важа Джапаридзе, не дожидаясь приказа о назначении его главным инженером, с завидным рвением приступил к исполнению своих обязанностей. Необходимо было в кратчайшие сроки внести изменения в проект строительства Чаладидского участка. Это и стало его основной заботой.
После поразившего его ареста Андро Гангия и беседы с начальником управления Важа старался отбросить все сомнения, связанные с консервацией Ланчхутского участка и с головой ушел в работу. День и ночь трудился он, не давая передышки ни себе, ни другим.
С Галиной он провел всего лишь первую ночь, тревожную и волнующую. С тех пор целыми днями им не удавалось видеться друг с другом. Даже ночевать не часто приходили они в дом тетушки Русудан — спали все больше в бараках в лесу.
— На что это похоже?! — спросила однажды тетушка Русудан, когда Важа, уставший и неразговорчивый, далеко за полночь уселся ужинать в кругу семьи. — Никуда не убежит это ваше болото. Оно за целые века никуда не делось, а теперь и подавно подождет маленько. Где это видано, чтобы молодожены хотя бы недельку не побыли вместе не разлучаясь. Да так и семейного счастья не почувствуешь. Может, тебе бог так велел, но при чем тут твоя жена.
— Тетя Русудан, — обескураженно посмотрел на нее Важа, — да захоти я остаться, Галя тотчас на улицу меня выгонит. Да и она сама ни за какие блага не усидит дома.
— Важа правду говорит, Русудан Григорьевна, — обняла тетушку Русудан Галя. — И земля, и болото подождут — им действительно некуда деваться, а вот человек не может ждать, потому что ему тоже деваться некуда, — она улыбнулась Важе.
— Что правда, то правда, видимся мы и впрямь редко, но все равно мы всегда вместе.
— Это как же понимать? — удивился Петре. — День и ночь врозь — и все равно всегда вместе?
— Вот так и понимать, Петр Ражденович, — улыбнулась Серова. — Сердцем и душой мы всегда нераздельны. Разве я не права, Важа?
— Еще как права! — подтвердил Важа.
— Твои мысли где-то витают сейчас, Важа, — сказала Русудан.
