Дверь открылась, и в кабинет вошел Важа. Он был без шапки, в распахнутой на груди сорочке. На бледном его лице были явственно видны следы бессонницы. Тариел даже не слышал его прихода. Он по-прежнему сидел, навалясь грудью на стол. Передача последних известий закончилась, и репродуктор замолк. В кабинете воцарилась глубокая тишина. Город еще спал. Лишь звуки шагов рабочих, торопившихся на завод и в порт, глухо доносились с улицы.
Начальник строительства, не изменив позы, сосредоточенно смотрел на репродуктор. Губы его были сжаты.
Важа смотрел на начальника строительства. Он знал, что Тариел по утрам слушает радио в управлении, и пришел сюда, чтобы поговорить с ним, отвести душу, поделиться тревогой.
— Доброе утро, Тариел, — громко поздоровался Важа и подошел к столу.
— Доброе утро, Важа. Присядь, — отозвался Карда и выдернул вилку репродуктора. — Невмоготу слушать, а все слушаю. И когда все это кончится?
— О чем только думает немецкий народ!
— Кто спрашивает народ? Гитлер всех поставил на колени.
— Но не может же народ молчать и бездействовать бесконечно.
— Немецкая армия поражена бациллой фашизма. У нее полностью атрофирована способность самостоятельно думать и действовать. Она превратилась в слепое орудие дьявольских замыслов фюрера. Но что происходит с немецким пролетариатом?! Вот этого я уж никак понять не могу! — Тариел надолго замолчал. — Ты был вчера на строительстве моста через Хобисцкали?
— Нет, вчера не удалось. Может, вместе поедем сегодня, а? Кто знает, этот мост еще понадобится нам для войны. От этого маньяка Гитлера всего можно ждать, — сказал Важа и горько нахмурился.
Ция в первый раз пришла проведать Учу. Палил июньский зной. Вагончик прогрелся насквозь. Уча только что вернулся со смены и умывался, когда без стука распахнулась дверь ив проеме неожиданно возникла Ция. Уча был голым по пояс, и бисеринки пота блестели на его дочерна загорелой коже.
— Ция, откуда ты, какими судьбами! — не верил своим глазам Уча, быстро вытирая лицо и руки. — Как тебе нравится наша квартира? Недурно устроились, правда, совсем как в поезде!
Ция молчала, не сводя печальных глаз с искрящегося радостью лица Учи.
— Что случилось, Ция?! Может, неприятности какие? — накинув рубашку, встревоженно обратился к ней Уча. Потом взял ее за руку, подвел к столу и бережно усадил на стул. — Так что же стряслось, Ция?
— Уча, говорят, что скоро война начнется.
Уча каждый день только и слышал что об этом...
— У меня даже сон пропал...
— Не надо говорить о войне, Ция, — вот и все, что сумел выдавить из себя Уча. Он и сам не знал, как можно избежать разговоров о войне. Он не желал говорить о войне, не желал видеть бледное от тревожных ночей лицо любимой, не желал, чтобы Ция не спала ночей из-за страха перед войной.
— Как тебе наш канал, Ция?
— Ой, какой он широкий и глубокий! — ответила Ция. — Туда, наверное, не меньше чем в Риони воды поместится.
— Вся вода из болот, каждый дождевой поток, любая росиночка вольются в канал. Вот так и осушится наша земля.
— «Наша земля»! — сказала Ция. — Дождемся ли мы ее, Уча?
И на этот вопрос не смог ответить Уча.
— Как поживает Цисана?
— Она со мной приехала, к Антону пошла. Вся извелась, бедняжка.
— Теперь у всех одна забота, Ция, — сказал Уча.
— Что с нами будет, Уча?
— Здесь жарко, Ция. Давай выйдем на воздух.
— Да и там не прохладней.
Некоторое время они посидели молча, стараясь не глядеть друг на друга. Тревога не покидала их. Наконец Ция встала.
— И вправду здесь очень жарко. Давай выйдем, Уча. — Ция быстро направилась к двери.
К дверям вагона была приставлена деревянная лесенка. Ция прямо с верхней ступеньки спрыгнула на землю. От засухи вся земля высохла и окаменела, листья на деревьях пожухли, горячий воздух был недвижим. В воздухе пахло болотными испарениями. Издали доносился грохот и лязг экскаватора.
— Это грохочет наш с Бондо экскаватор. Кстати, ты его видела?
— Нет.
— Но ты же пришла этой дорогой?
— Да, этой, но я его не видела.
— Пойдем, навестишь Бондо.
— Не хочу, Уча.
— Бондо хорошо работает.
— Бондо и в школе учился хорошо. Лучше всех нас.
— Со дня на день он ждет повестки в армию.
— А может, войны не будет, а, Уча? — с детской надеждой спросила Ция. — Бондо ведь танкист. Если бы война была неизбежной, его бы уже призвали. Может, нас минует война, Уча?
— Все может быть, — уклончиво ответил Уча.
— Ой, какой длинный ваш канал, Уча!
— Еще бы, как-никак тридцать четыре километра.
— Что за руки вырыли такой длинный и глубокий канал! — с восторженным изумлением произнесла Ция.
— Сколько лет роем, и все конца-краю не видно. Ждем не дождемся его окончания.
— Дали бы нам закончить его, — с мольбой в голосе сказала Ция.
— Еще одно усилие, и вот он — конец.
Они шли по дамбе вдоль канала. Солнце клонилось к морю, и косые его лучи светили им прямо в лицо, но они шли, ничего не замечая, шли, крепко держась за руки, шли долго-долго навстречу грохоту экскаватора. Дамба, словно горная цепь, тянулась берегом по всей длине канала.
— Боже мой, какие руки перерыли столько земли! — не переставала изумляться Ция.
— Человеческие руки, Ция.