— Уши надо тебе пообрывать, сукиному сыну, — раздался в кабине хриплый бас. Потом дверца машины широко распахнулась, и из кабины вылез плотный, пузатый Эстате Парцвания. Он был в галифе и кирзовых сапогах. Просторная рубаха с крупными пуговицами, пошитая по старинке, как издавна принято в Одиши, схвачена в талии тонким ремешком. Ворот рубахи расстегнут, обнажая потную волосатую грудь. На голове красовалась сдвинутая набекрень мерлушковая папаха с черным суконным верхом. Правой рукой Эстате крепко прижимал к груди сложенный вдвое портфель. Парцвания хотел было что-то сказать шоферу, но потом махнул рукой, резко повернулся и энергичным шагом направился к дверям управления.
Как только затих грохот Эстатиевых сапог по лестнице управления, Ция ловко выпрыгнула из кузова и, подойдя к платану, безразлично проследовала дальше, мимо остолбеневшего Учи. Прошло время, прежде чем Уча понял, что маневр этот рассчитан на шофера. Уча неторопливо пошел за Цией. Так прошли они шагов сто. И лишь очутившись под сенью платанов, Ция остановилась и быстро обернулась.
— Уча!
— Ция! — Уча крепко сжал ее руки.
Они стояли посреди тротуара очень близко друг к другу. Прохожие с понимающей улыбкой глядели на них и осторожно обходили. Почувствовав эти взгляды, они нехотя опустили руки.
— На нас смотрят, — сказал Уча.
— И охота им смотреть!
— Нас могут увидеть работники управления.
— Ну и пусть видят, — беспечно сказала Ция.
— Я ведь с экскаватора отпросился.
— С чего, с чего?
— С экскаватора, говорю. Это машина такая, землю роет.
— Так вы машинами землю роете, — несколько разочарованно протянула Ция.
— Не все же лопатами, — засмеялся Уча.
— Подумаешь, на день отпросился, не на неделю же.
— Я на главном канале работаю, Ция. Это очень важный участок, решающий, — с гордостью пояснил Уча.
— Почему это твой канал называется главным?
— Потому что он главный, магистральный, понимаешь?
— Звучит, во всяком случае, очень внушительно.
— Это не я так его назвал. Главным он называется потому, что в нем собирается вся вода из мелких каналов и по нему идет уже в море. Так и осушаются болота.
— Выходит, что он действительно главный, — сказала Ция. — Давай уйдем отсюда, а то на нас все глазеют.
— Пойдем.
— Куда?
На тумбе висела киноафиша.
— Давай в кино сходим, а?
— А что сегодня идет? — спросила Ция.
— «Варьете».
— О чем же это?
— Про любовь.
— Ну, про любовь неинтересно. Я и так тебя люблю.
— И я тебя тоже.
Они пошли по тротуару молча, пытаясь скрыть волнение.
— Я виноват перед тобой, Ция, — нарушил молчание Уча.
— В чем же ты виноват? — удивилась Ция.
— В том, что ни разу я к тебе не приехал. Даже весточки не подал.
— Давай не будем об этом говорить, Уча, ладно? — грустно сказала Ция.
— Но я все время думал о тебе. И днем, и ночью.
— Видно, потому и не хотелось тебе видеть меня? — засмеялась Ция.
— Ты все время стояла у меня перед глазами.
— Ах, вот почему ты не писал мне!
— Не люблю я письма писать. Сколько ни пиши, все равно про все не напишешь. Я лучше тебе так скажу.
— Ты, наверное, не мог приехать, да?
— Мог.
— Так почему же ты не приехал?
— Ноги не шли, как будто их чем-то связали.
— А сердце?
— А сердце мне любовь связала.
— Я верю тебе, Уча, — улыбнулась Ция. — А меня эта любовь к тебе привела. Ведь нехорошо, когда девушка за парнем бегает, правда? А мне все равно, хорошо это или дурно, я за сердцем своим побежала.
Они остановились перед кинотеатром.
— Я не хочу в кино. Давай побудем вдвоем, — сказала Ция и взяла Учу под руку. — Нам и нашей любви достаточно. Пойдем куда-нибудь еще.
— Тогда пойдем на море.
— А что мы на море будем делать?
— Это же наше море. Ты забыла уже: «Наше море, наше солнце».
— Разве такое забывается? Пойдем, Уча.
Ция впервые была в Поти. Уча знал об этом. Сначала он повел ее в порт и показал наши и иностранные пароходы. Потом повел ее по городу и наконец привел в этнографический музей. Этот музей Уча предпочитал всем потийским достопримечательностям. Он был убежден, что музей понравится Ции и подтвердит все то, о чем рассказывал он ей тогда, у калитки, перед расставанием.
Ция, затаив дыхание и широко раскрыв глаза, осматривала экспонаты. Уча чуть ли не силой оторвал ее от этого занятия и повел обедать в духан Цопе Цоцория.
Ция не хотела заходить в духан. Духан не был похож ни на ресторан, ни на столовую, ни на закусочную. Он напоминал, скорее всего, придорожную харчевню, куда заходили путники, уставшие от дорожных тягот. В любое время дня и ночи здесь подавали жареную рыбу, потроха, сома в маринаде, лобио с орехами, вареных кур и жареных цыплят, шашлык и вообще все, чего душа пожелает.
Уча не без труда убедил Цию войти в духан. Он объяснил ей, что в духан приезжают люди со всего края, что женщины и девушки даже одни приходят сюда обедать и ужинать.
Вечерело, когда они пришли на малтаквский пляж.
Ция застыла в изумлении. Мужчины и женщины были в самых разнообразных купальных костюмах — очень коротких и плотно облегающих тело. Все были на солнце, и загорелая кожа тускло отсвечивала в закатных лучах.