Земля полностью

– На работу?! – мужик неприятно удивился. Подмигнул толстушке всей скулой. – А у нас, Тамара Александровна, чё, вакансии вдруг образовались? Вроде ж шестерых сократили под Новый год! – Снова посмотрел на меня. – И кем же берут? Чисто из интереса спрашиваю, – прищурился.

– Землекопом, – сказал я.

– Точно? – насмешливо усомнился мужик. – А не робокопом? – и засмеялся первым.

Смех был нарочитый и колючий. Щекастая Тамара тоже захихикала.

– Ага, – сказал я. – Земляным полицейским.

– Ну, нормас, – сказал мужик. – Нормалёчек. – В голосе его задрожала весёлая злоба. – Моих копарей, значит, в целях оптимизации штатной структуры, блять, нужно уволить. Двух озеленителей сократили, администратора…

Я понял сразу несколько вещей. Первое – профессию тут называют по-другому – на манер “бухаря”, “мытаря” или “ёбаря”. Второе – я угодил в чужой, наверняка давний конфликт.

От духоты вспотели спина и голова. Я скинул капюшон, почесал зудящий затылок. Потом сказал равнодушно-примирительным тоном:

– Мне нужно Евгения Витальевича увидеть.

– Греби тогда в контору, – хамовато ответил мужик. – Только если он ещё не ушёл оттуда. Он вроде куда-то собирался.

Получалось, прав был охранник. Я рванул к павильону с черепичной крышей. На часах уже было без пяти девять. На всякий случай набрал Пенушкина, но номер, как назло, оказался занят.

Отдельно взбесило, что, когда я уже выходил из тамбура, крашеный жиртрест Тамара произнесла, думая, что я не услышу:

– Наглы-ы-ый! Щербаты-ы-ый! Рожа разби-и-итая!..

В павильоне располагался зал с “ритуалкой”. Я узнал разноцветную продукцию “Гробуса” в пенных рюшах. Гробы, как мебель, были расставлены вдоль стен. Там же продавались венки, корзинки с искусственными цветами, образцы траурных лент, покрывала, унылые распашонки для покойников: рубашки, платья, пиджаки, жилетки.

На звякнувший колокольчик выглянул парень – узкоплечий, яйцеголовый, с волосами, уложенными в пышный кок “под Элвиса”. На нём были тёмно-синий костюм и узкий, как выпущенная кишка, бордовый галстук поверх рубашки. На лацкане висел бейдж с именем Антон.

– Чем могу помочь? – произнёс он равнодушно.

– К Евгению Витальевичу. Он здесь?

Но раньше, чем мне ответили, Пенушкин сам вышел из-за перегородки, делившей павильон на две части.

Заведующий, ставший в “Шубуде” мишенью для скабрёзных выходок Гапона, запомнился мне распаренным и вялым. С конопатыми плечами, пылающей от унижения плешью.

В одежде и при исполнении Пенушкин смотрелся много солиднее. Среднего роста, плотного сложения, с трудовой ладонью, которую он протянул не раньше, чем уточнил с грубоватой пристальностью:

– А ты кто?

– Владимир. Ну, младший брат Никиты. Вчера же созванивались.

– Точно, теперь вспомнил.

В обычной жизни Пенушкин выглядел отнюдь не таким лохом петровичем, как карикатурно рисовала мне память, а вполне себе похоронным денди – в чёрной дублёнке, джинсах, остроносых, с блеском, туфлях, как у итальянского мафиози. В руке держал норковую кепку. Левую кисть украшали два самоварных перстня: на безымянном – печатка, на мизинце – с камнем.

Я смутился, потому что в телефоне преспокойно тыкал ему и называл Женей.

– А я тебе для чего нужен-то? – спросил нетерпеливо Пенушкин. – Подойдёшь к Тамаре, накатаешь заявление, я после подпишу. И трудовую ей оставишь.

– Да я только что был там! – отвечал я с досадой. – У них неразбериха какая-то. Позвонишь?.. – застеснялся тыкать, осёкся. – Позвонить, может?

– Ладно, – Пенушкин надел свою роскошную кепку. – Зайдём, мне всё равно печать нужно взять.

Пенушкин всю дорогу с кем-то препирался по телефону, а я думал, что это какой-то анекдот: уже в четвёртый раз мотаюсь туда-сюда по одному и тому же маршруту мимо композитора Борткова.

Работяги, из-за которых мне пришлось побегать, посыпали охровым, цвета глины, песком очищенную дорожку на входе, а охранник с гремучей своей лопатой перебрался к крыльцу административного барака и чистил ступени.

Пухленькая Тамара, увидев Пенушкина, не то чтоб подобрела, но сменила неприветливую мину на выжидающую.

– Юра, – Пенушкин с ходу обратился к “старшине”. – Вот он с вами работать будет, – показал кивком на меня. – Объясни, пожалуйста, человеку, что и как, чтоб не было непоняток… Володя, – неожиданно озадачился, – а ты Кротышев, как Никита, или у тебя другая фамилия?

– Кротышев! – ответил я.

– Ну и хорошо, – Пенушкин пошарил в кармане дублёнки, выудил на пальце связку ключей. – Бывай, – и протянул дребезжащую железом ладонь.

– А когда приступать можно?

– Да хоть сегодня, думаю, – Пенушкин посмотрел на Юру. – Да?..

Тот развёл руками – типа ему всё равно, как пожелает начальство.

– Тамара? – обратился Пенушкин.

– Трудовая есть у него? – кисло спросила Тамара. Пенушкин вопросительно глянул на меня.

– Завтра принесу, – пообещал я. Хотя трудовой у меня не было.

– Вот пусть тогда завтра и заявление пишет, – отрезала Тамара.

Под конец я не отказал себе в тщеславном триумфе, сказав Пенушкину вслед:

– Спасибо, Жень!..