Земля полностью

В глазах вдруг запекло, строчки шрифта расплылись. Я сморгнул, и две крупных слезы шлёпнулись на склонённые стёкла очков. Я протёр их уголком футболки, внутренне одобряя эту неожиданную чувствительность. Успокаивало, что я не очерствел окончательно и воспоминания о Никите ещё способны меня растрогать.

Гапоновские “человечки” всё не звонили. От нечего делать я взялся считать, а как же обстоят дела с моим личным временем – хотя бы примерно, ведь у меня не было помощника-программиста, предложившего максимально точные цифры.

Никита говорил, что его отстающие биологические часы разошлись с официальным календарём на месяц и два дня. То есть брат только готовился отметить Новый год, а для меня пошла вторая неделя февраля, ведь мои часы спешили примерно на минуту в сутки.

Я прожил на белом свете двадцать лет и четыре месяца, и за этот период (без учёта високосных поправок) часы ушли вперёд на двенадцать с половиной суток. За окном стоял светлый день, а мой циферблат показывал подступающую полночь.

Никита говорил ещё, что благодаря отстающим часам существует в прошлом и будущем. Если пользоваться его образной терминологией, я вроде как жил в будущем и настоящем, хотя это всё было очень условно. Удивило меня другое – раху-кала приходилось на утро, день и вечер, а ночное время всегда было безопасным. Если индусы, а с ними и все остальные, знали об этом, то почему не переносили важные дела на ночь?

От попытки рассчитать мухурты я отказался сразу. Следовало что-то складывать, потом делить – запредельная математика для моего гуманитарного мозга. Но суть была и так понятна – всякий нынешний астрономический день являлся моей биологической ночью. Поэтому волноваться мне, получается, было нечего.

Вообще-то я не особо верил в какие-то неблагоприятные периоды суток, хотя, если оставаться дотошным, трагедия с Никитой пришлась аккурат на моё биологическое утро. Кто знает, может, тогда и было то самое раху-кала…

Зазвонил мобильник.

– Владимир? – уточнили в трубке. – Это Капустин. Узнали? Срочно выдвигайтесь: улица Луначарского, 13, квартира 9. Код домофона вам пришлют. Саша Балыбин уже в пути. Если что, берите такси.

– А как мы с ним узнаем друг друга? – спросил я.

– У него есть ваш словесный портрет. И, думаю, вы легко найдётесь. Там и машина наша будет служебная. Если доберётесь раньше, поднимайтесь и охраняйте подступы к двери – всё как я инструктировал.

– Понял, – сказал я. – Выбегаю.

– И поздравляю с началом работы, – добавил Капустин. – На связи!..

Напевая “поебём – отпустим”, я стремглав ринулся одеваться, сменил очки на линзы.

Когда я был уже в дверях, запищало смс с незнакомого номера: “9В3471 Александр”. Я сообразил, что это и есть обещанный код от Балыбина.

На мой взмах первым откликнулся частник на старенькой фиолетовой “ниве” с проржавелыми, заляпанными грязью подкрылками. Я спросил в приоткрывшееся окошко:

– На Луначарского за сколько подкинешь?

С водительского кресла ответили вопросом:

– Соточка?

Я решил не торговаться, поскольку не знал, далеко ли ехать.

В салоне стоял раритетный запах, сразу напомнивший глубокое детство, когда окружавшие меня машины были преимущественно советскими. Маленькие автобусы, кабины грузовиков, жёсткие трясучие “уазики”, которые перевозили нас с пожитками из посёлка в посёлок, точно так же пахли бензином, старой резиной, обжитым гаражом, окурками. Похожая история была и с кинотеатрами, где царил всегда одинаковый букет пыли, кулис, дешёвых кресел, спёртого воздуха. Такое стойкое постоянство запаха я встречал ещё, пожалуй, только в “Макдоналдсе”, точно американцы поставляли его вместе со своим генномодифицированным картофелем.

Немолодой, мешковатого сложения водитель напоминал черноморского боцмана – крепко сбитый, прижимистый увалень: щетинистая проседь, бульдожий профиль с прокуренным усом, мясистые кулаки на баранке. И за дорогой он следил с ленивым морским прищуром.

Мне представилась финальная сцена из первого “Брата”. В фильме душевный дальнобойщик, заметив выскользнувший обрез, ещё больше теплел к Даниле-киллеру, хотя, по идее, должен был нехило очкануть. Я умилённо поглядывал то на мой негнущийся левый рукав, то на водителя.

– Пристегнись, – тот сделал замечание, – дэпээсники впереди…

Вид у него был недовольный – будто он вёз меня бесплатно и в ущерб своему времени.

Я, неповоротливый из-за стоящей колом руки, защёлкнул ремень. Зачем-то похвалил “ниву”:

– Добрая машинка… – просто хотел сказать что-то приятное.

– Та шо в ней хорошего?! – отозвался “боцман” со сварливой украинской певучестью. – Тока то, шо в бак нассать можно, и оно заведётся. А так картошку с огорода на ней возить! – прибавил зло. – Рухлядь!.. – в котором слышалось “ух, блядь”.

– Я не очень в этом разбираюсь, – миролюбиво согласился я.

– Ну, а шо тогда говоришь, если не разбираешься?! – он раздражённо цыкнул.