Земля полностью

Я в самодовольстве воспринял это как поощрение, и меня понесло:

– И не так уж я сильно ваших сотрудников отпиздил, Андрей Викторович. Оба ушли на своих двоих. Я вот не жалуюсь. Может, мне тоже прилетело от них. Они же пацаны всё-таки, а не терпилы какие-то, чтоб им деньги ещё нести…

Пенушкин плеснул себе в стаканчик и сказал удивлённо:

– Дурачок…

– Может, и правда дурачок, – согласился Мултановский. – Но слишком бо́рзый…

Необратимая перемена в его взгляде подействовала больше всяких слов. Должно быть, в тот самый миг я запоздало понял, что до того, как я начал нагловато оправдываться, Мултановский всё ещё относился ко мне терпимо. Как к оступившемуся, но всё ж своему. Был последний шанс извиниться, покаяться, а теперь я бесповоротно сделался чужим. Они все вычеркнули меня, даже добродушный сексоголик Чернаков. Не существовало больше никаких былых заслуг, а только финансовый штраф. И если б сам Никита вдруг вступился, то уже ничего не помогло бы, не отменило их решения…

Я растерялся:

– Нет таких денег…

– Сроку тебе неделя, – сказал жёстким переродившимся голосом Мултановский. – Соберёшь как-нибудь, ради собственного блага, потому что после – каждый день задержки – пятёрка сверху.

Я смотрел на него прозревшими глазами и не понимал, как вообще мог принимать его за смешного гневливого старикана?! И какими беспощадными сделались лица у Беленисова и Катрича…

Сёмин рассеянно барабанил пальцами по столу. По скулам его перекатывались желваки. Только не было понятно, какую именно эмоцию он сдерживает, смех или же гнев, а может, всё вместе.

– А если бы тебя охранять гей-клуб наняли, ты б тоже так сказал – семью содержать?

Вертелся на языке ответ: “Работа отдельно, пидарасы отдельно”, озвученный когда-то возле “Элизиума” начальником гапоновской охранки Иванычем. Но я подумал, что лучше не дразнить гусей.

Сказал:

– Прощальный дом по-любому не гей-клуб…

– Ты на прямой вопрос не ответил! – Сёмин бычливо давил взглядом. – Гей-клуб будешь охранять?

– Нет, не буду, – ответил я под чьё-то хихиканье.

– А по факту получается, что будешь! Гапон – он же пидарас! Ты ж себя опозорил! И заодно брата своего!..

– Нельзя так, Владимир… – перебил Сёмина Мултановский. Говорил он без злобы, с каким-то непередаваемо горьким отвращением. – Ты ж как… Пустая бутылка в метро! Вагон трясёт, её мотыляет туда-сюда по полу. Отпихнёшь, она дальше себе катится. Другому под ноги… – и покачал головой. – Стыдно!..

– Короч, паренёк… – Катрич поглядел весело и убедительно. – Если ещё хоть раз… Где-то что-то… – и седой мужик противно захихикал над его словами. – Ты меня понял…

Мултановский насупленно кивнул Катричу. И снова повернул голову ко мне:

– Всё уяснил? Вот и молодец. А теперь свободен… – и брезгливо, по-чиновничьи, двинул рукой в направлении к двери. – Такой у нас нарисовался конструктив…

Щёки мои пылали, сердце колотилось как бешеное. Казалось, большего стыда я за жизнь не испытывал. Не знаю, почему на меня так угнетающе подействовало сравнение с бутылкой в метро. Я представил эту недопитую “Балтику”, липкий ручеек пролитого солода на шероховатом полу вагона. Крен вправо – покатилась, влево – опять поменяла курс, и так до тех пор, пока чья-то рука не поставит осточертевшую всем бутылку. Потом поезд тряхнёт, и она снова примется за старое – кататься по полу, мешаться под ногами…

Я не сразу ушёл из “Гробуса”. Всеобщее презрение людей, ещё недавно принимавших меня как своего, подкосило. Я присел на верхнюю ступеньку и пару минут слушал (получается, подслушивал) чужой разговор.

От навалившейся слабости я снова перестал различать голоса – только Мултановского узнавал, уж очень он характерно дребезжал.

– Киндер-сюрприз, бля, залупистый! Ему, сука, кости переломать надо, а вы, Андрей Викторович, ещё говорили с ним вежливо! Не понимаю!

– Хе, ну так иди догони, в чём проблема?! Переломай, прояви себя!

– А я тут при чём? Вообще-то Андрея Викторовича кинули, не меня!

– Тогда и не духарись, Аль Капоне…

– Валер, вот хуле ты щас на меня наезжаешь, а? Мужики, чё он до меня доколупался?

– Да, блять, ту-ду-ду-ду! Двоечками насыпать в голову ему! И всё, блять! Он же шкаф! Громко падает!..

– Андрей Викторович, а если он не заплатит?

– Да хер с ним! – проскрипел Мултановский. – Я не жду никаких денег. Пусть уже из города побыстрее съёбывает… Лишний грех на душу брать из-за этого говнюка мелкого!

– А Кротяра малой мясца поднабрал. Заметили, мужики? Будет через пару лет как Никитос, когда брюхо себе наебёт…

– Раньше за меньшее закапывали! Надо было ему для профилактики пиздюлей навешать!..

– Всё, бля! – Мултановский вспылил. – Распетляли тему! Больше поговорить не о чем? Один про пизду всю дорогу, другой про пиздюли!

– Мне кажется, или в коридоре кто-то ходит?

Я не стал дожидаться, что меня обнаружат, и слетел вниз по ступеням.

Не ощущая уличного холода, а один лишь внутренний испепеляющий жар, я в полубеспамятстве за каких-то десять минут яростно отмахал от “Гробуса” до рынка.