Земля полностью

– Вы же сами сказали, что смерть социально более значима, чем рождение! А современные похороны и есть закрывание этого… Да ёб же ж! – Гапон с раздражением стукнул по столу. – Опять вылетело слово немецкое!

– Гештальт.

– Точно! Посмертное закрывание гештальта! Если был чем-то увлечён при жизни – дополучи ещё и после смерти! Не, – тут Гапон снова застенчиво похехекал, – если родители сами начнут мутить похороны в стиле Белоснежки – это уже конкретная течь в баке, согласен. Но если мы будем такое предлагать – то нормально! Сфера услуг и ничего личного. Это я и называю новым элитарным подходом!

– Погодите, погодите! – занудливо сказал голос помоложе. – В каком ключе элитарным? Типа любой каприз вип-клиентуры?

– Я в том смысле, что мы – элита! – вскричал Гапон. – Вы, я, Денис Борисович! Но и любой каприз тоже. Короче, элитарность во всём!

– Элита, значит? – странным тоном переспросил Денис Борисович. – Ох… Звучит как оксюморон.

– Похоронная элита! – с жаром подтвердил Гапон. – Вы же сами в прошлый раз…

Второй голос сказал надменно:

– Вообще-то Денис Борисович объяснял, что во все времена кладбищенское ремесло было занятием непрестижным, чуть ли не сродни палачеству…

– Не-е, – заторопился Гапон, – я помню, вы говорили, что смерть – это сейчас непрестижно, но её можно сделать потреблением, потому что китч, в том числе и похоронный, никто не отменял…

– Глеб Вадимович, – обратился Денис Борисович. – А помните, как в оригинале “Гамлета” назывались могильщики?

– Какие-нибудь gravediggers? – спросил молодой. – Или там на староанглийском как-то?

– Сlowns! – голос Дениса Борисовича непостижимым образом улыбнулся.

– Клоуны, что ли?

– Скорее, “шуты”. Это же не просто гробокопатели, а эдакие философствующие о смерти хохмачи, возможно, отчасти даже инфернальные сущности… Я к тому, что могильщики были не изгоями, а скорее социальными маргиналами, ассенизаторами пограничного.

– Цирк сгорел, а клоуны восстали из ада, хе-е… – нерешительно пошутил Гапон. Мне представилось, как он по-сиротски озирается, пытаясь заново притулиться к разговору, из которого его случайно или же нарочно вытолкали. – Клоуны – они ж реально стрёмные! С хера ли про них столько фильмов ужасов нашлёпали?..

– А как же каготы? – спросил Глеб Вадимович.

– Каготы, мой дорогой, – отвечал ему Денис Борисович, – не являлись кастой сугубо похоронщиков, они и плотничали, и врачевали, но справедливости ради отмечу, что в той же Гаскони они считались неприкасаемыми вне зависимости от формата профессиональной специализации.

– Тыс-с-сяча чер-р-ртей!.. – полез напролом Гапон. – Нам, гасконцам, что ебать, что не ебать, лишь бы пропотеть, хе-хе!.. Ну, а кто тогда элита, как не мы! Не комбинат же загорский? Я помню, вы объясняли в прошлый раз. Формально мы ещё контрэлита. Но это только вопрос времени, так ведь? А Мултан или ГУП “Ритуал” – типичнейшая антиэлита. Нихуя нормально создать не могут, а руководить, понимаешь, хотят! И пришли ведь, сучары, на всё готовое! А я, вы знаете, бизнес с завафлённого рубля начал! И поднялся за пару лет! Вы сами про мой “Элизиум”, то есть, – он торопливо поправился, – я имею в виду наш “Элизиум”, сказали, что это храмовое сооружение!

– О, да! Загорский югендстиль! – полунасмешливо произнёс Глеб Вадимович. – Темпл и тотенбург.

Вдруг посреди разговора замерла неожиданная тишина. Я, почему-то уверенный, что виной тому мой силуэт, поспешно толкнул дверь.

Если бы не восседающий под фиолетовым балдахином Гапон, я бы подумал, что ошибся залом. Цветастое пространство “Дастархана” в новом ракурсе отдавало чем-то индийским. Приплюснутые коротконогие столики, инкрустированные поверху узорами, топчаны, коврики, подушки, ткани и ширмы разом утратили арабские мотивы. Матерчатые боковины диванов, оказывается, были расшиты какими-то недоделанными свастиками, которые я раньше почему-то не заметил. На одной из тумб стоял деревянный, размером с моську, жестяной слоник-светильник.

На этом перемены не закончились. Пахло по-другому – не жареным мясом, а какими-то специями, с преобладанием карри. И был ещё один момент, в чистом виде умозрительный: вместо ощущения чьего-то незримого присутствия, донимавшего меня раньше, пришло стойкое ощущение недоброй, неуютной целостности. Будто взялись из ниоткуда похожие на облачка пазлы и сложились в общую картинку окончательной необратимой тревоги.

Личный состав за столом полностью сменился. Не было пунцовощёкого Капустина – наверное, сбежал к своей Вике. Дастархан, где возлежали Дмитрий Ростиславович с Алёшей, тоже пустовал. Отсутствовал даже Иваныч – завис, должно быть, в блядском закутке.

Напротив Гапона сидели незнакомые двое. Закрадывалась мысль, что Гапон сознательно удалил всех приятелей, чтобы освободить плацдарм для новых гостей поважнее. После прозвучавших слов о “храмовом сооружении” я уже догадался, что это и есть те самые москвичи, о которых столько говорилось.