Земля полностью

Железнодорожный обман, точно удар когтистой лапы, расслоил прошлое на несколько параллельных времён, и в каж-дом постукивал колёсами свой событийный поезд. Это в соседних пьяных измерениях бренчали еврейский цирк и опошленное “Прекрасное далёко”. Там поочерёдно смердели памперс, капустная перда, выхлоп антропоморфного дизеля, городская канализация и лопнувший дачный септик.

А здесь и сейчас всего-то пахло чебуреком, который разворошил Глеб Вадимович. Да, запах фарша и прогорклого масла был предельно неаппетитным, но по крайней мере отчётливо пищевым.

– Итак, человек больше не способен находить смыслы ни в распятом Логосе, ни в пифагорейской гармонии, хотя по-прежнему пребывает в западне греческой онтологии… – Денис Борисович то ли вернулся к какой-то условно-отправной точке, то ли вообще с неё не уходил.

– А в чём, собственно, западня?! – спросил я, радуясь, что реальность хоть как-то стабилизировалась. Заодно сделалось понятно, почему никто не реагировал на запахи. Обонятельное наваждение происходило исключительно в рамках моей “имманентности”, а для остальных, судя по всему, просто пахло варёным мясом.

– В ничем не подкреплённой убеждённости, – ответил с тайной улыбкой Денис Борисович, – что руководимое законами причинности мышление способно проникнуть и в немыслимость. Иными словами, что мыслить великое Ничто не есть синоним не мыслить вообще. Как только мы помыслим смерть, то есть поместим её в пространство ума, то власть небытия будет повержена или хотя бы поколеблена!..

– Хе, прям как в анекдоте про мужика… – сказал Гапон.

– Не на этом ли утверждении основывается догмат о сошествии Христа в ад? – Глеб Вадимович меланхолично разглядывал тарелку, на которой потрошил вилкой желтоватую кожу чебурека.

Они начали синхронно каждый свою фразу, но при этом у них поразительным образом сложился не разнобой, а внятный дуэт, из которого не пропало ни единого слова. Они будто не говорили, а выводили в воздухе разноцветными говорящими шрифтами.

– …что советовал бабе с маленькими сиськами натирать их туалетной бумагой. Та спрашивает: “А поможет?” А тот ей: “Ну, с жопой же помогло!..”

– …Христос не просто спустился в ад, он его помыслил, поместил в себя и тем сокрушил…

– Ха-га-а!..

– К-хм…

– Но что дозволено Юпитеру, – живо откликнулся Денис Борисович, – то не дозволено быку. Статус небытия противоречит самой природе мысли. Человеческое сознание есть разновидность бытийной активности. А смерть как досущностный феномен немыслима в любой момент – ни до, ни во время, ни после. Увы, всякая истинная мысль о смерти – трухлявая пустота в черепе бедного Йорика.

Уж не знаю, что за начинку содержал чебурек, баранью или говяжью, но отдавала она тухлой отрыжкой с луковым душком.

– Да вы же сами только что говорили, – как-то излишне громко сказал я, отмечая попутно, что голос у меня пьяный и грубый, как у последнего забулдыги, – что любая мысль в конечном итоге оказывается мыслью о смерти! Что она квинта… э-э… ессенция… любой проблемы…

Сказал и осёкся, потому что прозвучало это в другом параллельном разговоре, где Гапон глумливо пел про “хуй на колбасе” и пахло сперва пердой, а потом выхлопом, а теперь стоял запах летней морской помойки: прокисшие арбузные корки и рыбьи потроха.

Денис Борисович странно улыбнулся, уточняя:

– Essence absolue?.. – и я не окончательно понял, для какой параллели он вещает.

В реальности с запахом отрыжки он сказал:

– Иногда мы принимаем охвативший нас необъяснимый ужас за думу о смерти, но это просто обморок сознания, дерзнувшего помыслить тотальное небытие. Так смерть сама пресекает все мысли о себе.

Глеб Вадимович с неохотой подцепил вилкой кусок чебурека. Из рваного теста торчал серый, с дымком, кусок фарша.

От пережёванного его вида меня замутило. Пришлось срочно отхлебнуть из стоящей рядом бутылки боржоми. Выглядело это, наверное, не очень, но было уже не до церемоний и этикета – лишь бы не блевануть при всех за столом.

– Я бы вам не советовал это есть, – сказал я Глебу Вадимовичу, борясь с углекислым привкусом газировки во рту. – Пахнет довольно-таки стрёмно…

– Володя, вот ты не пиздел бы лучше, а следил за рукой дирижёра! – буркнул с возмущением Гапон. – Пахнет ему! Да тут свежайшее всё!..

Я собирался ответить, но вдруг понял, что совершенно запутался. Конкретно слова Дениса Борисовича звучали везде и одновременно, но там, где Гапон прикрикнул на меня, воняло не грубым фаршем настоящего времени, а гниющей на солнце рыбой и помойным арбузом. Я просто не знал, откуда именно мне нужно огрызнуться, чтобы это не выглядело нелепо.