«Тысячи гектаров недостаточно для жизнеобеспечения популяции видов, не могущих пересечь открытую воду, – говорит Стив Хилти. – То же самое касается и лесных островов, разделенных пастбищами».
Птицы, сумевшие выжить на островах, как в свое время отметил Чарльз Дарвин на примере вьюрков Галапагосских островов, могут настолько сильно адаптироваться к местным условиям жизни, что превратятся в самостоятельные виды, нигде больше не встречающиеся. Но эти условия летят вверх тормашками, когда появляются люди со своими свиньями, козами, собаками, кошками и крысами.
На Гавайях все съедаемые во время праздников на открытом воздухе жареные дикие свиньи не могут сравниться с тем беспределом, который создает их копание в лесных корнях и болотах. Для защиты экзотического сахарного тростника от экзотических крыс гавайские плантаторы в 1883 году завезли экзотического мангуста. Крысы и по сей день там: любимая пища как крыс, так и мангуст – яйца немногочисленных местных гусей и гнездующихся альбатросов, оставшихся на основных Гавайских островах. На Гуаме вскоре после Второй мировой войны приземлился транспортный самолет США с австралийскими бурыми бойгами, притаившимися в нишах шасси. За тридцать лет более половины островных видов птицы, а также несколько местных видов ящериц вымерли, а остальные попали в список редких и исключительно редких.
Когда вымрем мы, люди, часть нашего наследия будет жить в привнесенных нами хищниках. В большинстве случаев единственным ограничением их сильного распространения были программы уничтожения, с помощью которых мы пытались ликвидировать нанесенный ущерб. Когда мы уйдем, эти попытки исчезнут вместе с нами, а грызуны и мангусты унаследуют большую часть прекрасных островов южной части Тихого океана.
Несмотря на то что альбатросы проводят большую часть жизни на своих царственных крыльях, им все же нужно приземляться для размножения. Будет ли у них достаточно безопасных мест для этого, пока непонятно, вне зависимости от того, уйдем мы или нет.
Как и подобает цепной реакции, она происходит очень быстро. В 1938 физик по имени Энрико Ферми отправился из фашистской Италии в Стокгольм, чтобы получить Нобелевскую премию за работу с нейтронами и атомными ядрами, – и продолжил свой путь, дезертируя вместе со своей еврейской женой, в Соединенные Штаты.
В том же самом году просочилась информация, что два немецких химика расщепили атомы урана, бомбардируя их нейтронами. Их работа подтвердила эксперименты Ферми. Он сделал правильное предположение, что, когда нейтроны раскалывают ядра атомов, дополнительные нейтроны оказываются на свободе. Они разбегаются, как дробинки из субатомного дробовика, и при наличии достаточного количества урана находят и уничтожают и другие ядра. Процесс будет развиваться лавинообразно, и высвободится большое количество энергии. Он подозревал, что это очень заинтересует нацистскую Германию.
Если завтра мы покинем этот мир – предположительно иным способом, чем взрывание самих себя, – мы оставим за собой около 30 тысяч нетронутых атомных боеголовок.
Второго декабря 1942 года на поле для сквоша под стадионом Чикагского университета Ферми и его новые американские коллеги произвели контролируемую ядерную цепную реакцию. Их примитивный реактор представлял собой похожую на улей кучу графитных кирпичей, прослоенных ураном. Вставляя покрытые кадмием, который поглощает нейтроны, стержни, они могли умерить идущее по экспоненте расщепление атомов урана и удержать его под контролем.
Меньше чем через три года в пустыне в Нью-Мексико они сделали прямо противоположное. На этот раз атомная реакция должна была полностью выйти из-под контроля. Была высвобождена невероятная энергия, а через месяц это действие было повторено дважды над двумя японскими городами. Более 100 тысяч человек умерли мгновенно, но смерти продолжались еще долго после исходного взрыва. С тех пор человеческая раса одновременно ужасается и восхищается двойной смертельностью ядерного распада: фантастическим уничтожением и следующей за ней медленной пыткой.
Если завтра мы покинем этот мир – предположительно иным способом, чем взрывание самих себя, – мы оставим за собой около 30 тысяч нетронутых атомных боеголовок. Их шансы взорваться в наше отсутствие равны нулю. Делящееся вещество внутри урановой бомбы разрезано на такие куски, что для достижения критической массы, необходимой для взрыва, они должны удариться друг о друга со скоростью и точностью, недостижимыми в природе. Падение, удары, попадание в воду или прокатившийся по ним валун ни к чему не приведут. В том маловероятном случае, если отполированные поверхности обогащенного урана в разрушающейся бомбе действительно встретятся, если только не будут сжаты со скоростью ружейного выстрела, они слабо зашипят – правда, очень грязным способом.
