И верно, вскоре в плотной лесной зелени, сверху похожей на мох, обозначился просвет необычно правильной прямоугольной формы, словно кто-то расчищал эту площадку неизвестно для каких целей. Во всяком случае, для посадки она оказалась подходящей.
КВС (командир воздушного судна, он же первый пилот) взял управление на себя. Снизился до бреющего, прошелся над площадкой раз, другой, кивнул: будем садиться! Взмыл до нужной высоты, зашел на глиссаду и ровно по ней, впритирку над вершинами деревьев, ювелирно скользнул на поляну, колеса коснулись земли, самолет побежал, крепко подскакивая, но, в общем, сносно, сбавляя ход точно так, как надо…
И все было бы хорошо, если бы не случайность, предусмотреть которую было невозможно.
На сравнительно ровной поверхности поляны оказалась какая-то не то канава, не то выбоина, куда и угодило правое колесо шасси. Аэроплан вдруг содрогнулся, нырнул вправо, подскочил, что-то пугающе хрустнуло, правая плоскость упала, и ее край сработал как игла циркуля: самолет с силой развернуло, несмотря на то, что пилоты, матерно взвыв в две глотки, отчаянно вцепились в штурвалы, пытаясь сладить с одуревшей машиной.
Ну и в какой-то мере сладили. Левое крыло не врезалось в деревья, замерло в метре от них. Пассажиры, хоть и пережили секунд десять шока с хаотичным швырянием по салону, остались целы и даже, по существу, невредимы. Но самолет, конечно, был испорчен безнадежно.
Выбрались наружу. Бродманн зачем-то пошел взглянуть на поврежденное шасси. Смотрел довольно долго, слыша, как вокруг лаются злобные голоса.
Сперва картина и звук у Ханса – видимо, от потрясения – как-то не срастались, существуя отдельно друг от друга. Он очумело стоял, смотрел, понимал, что летательный аппарат в данных условиях восстановлению не подлежит, и не понимал, что значат эти голоса… Понадобилось сделать усилие над собой, чтобы сомкнуть то и это, и окружающее вновь стало единым целым.
Оказалось, что ругань носит и технический и ведомственный характер.
Ветцлих, уже не стесняясь, поносил летный состав на чем свет стоит: разгильдяи, угробили машину – и все такое. Те огрызались вяло, но упрямо. Ссылались на то, что все они делали правильно, по их летной науке, но от случайностей никто не застрахован… Кто же мог предугадать, что эта чертова яма окажется в этот самый миг в этом самом месте?!
Здесь они, на взгляд Ханса, были правы, но разъяренного эсэсовца это не остановило. Он злобно заявил, что еще разберется как следует со всеми по прибытии в Берлин, а пока велел экипажу забрать из самолета все, что можно забрать, уничтожить документы, карты и тому подобное и передать по рации координаты места посадки на «Кассиопею». После же всего этого экипаж поступает в распоряжение экспедиции и отправляется вместе со всеми по запланированному маршруту.
Это приказание необыкновенно возмутило служащих Люфтваффе. Вернее, возмутился КВС, двое прочих угрюмо молчали, но видно было, что они всецело поддерживают своего командира.
– Что? – с убийственной иронией осведомился шеф-пилот. – Мы не ослышались?
– Нет, – примерно таким же тоном отпарировал Ветцлих. – Не ослышались. Собирайте приборы, документацию, вообще все ценное, связывайтесь с «Кассиопеей» – и идем дальше.
Командир обернулся, ища поддержки подчиненных – и однозначно нашел ее во взглядах и выражениях лиц. Убедившись в этом, он заговорил в непередаваемо вычурных выражениях:
– Во-первых. Руководитель экспедиции не вы, герр Ветцлих, а магистр Шеффлер, и приказы должны исходить от него…
– Во-первых, – прервал Ветцлих, – я заместитель руководителя. Но хорошо, пусть вам прикажет магистр Шеффлер. Это во-вторых. Скажите им, магистр!
Шеффлер нудно промямлил нечто вроде: да, нужно двигаться дальше, это необходимость…
– Вам нужно, – отрезал шеф-пилот, – вы и двигайтесь. А мы свое дело сделали. Вас доставили по назначению, и все на этом. У нас свое руководство, мы сейчас ему доложим и будем ждать указаний.
Тут Шеффлер повысил голос, настаивая на том, что, согласно инструкции, в случае непредвиденных событий экипаж поступает в распоряжение начальника экспедиции. Ветцлих мрачно и одобрительно кивнул, подтверждая это.
Однако летуны попросту послали магистра подальше – не прямым текстом, но по сути. Мы никаких ваших инструкций не знаем, заявили они. У нас своих столько, что голова пухнет. И мы вам не подчиняемся. Следовательно, идите-ка вы всякими окраинами, обочинами и прочими буераками.
Последнее, правда, произнесено не было, но подразумевалось более чем прозрачно.
