В этом месте рассказа Ханс язвительно усмехнулся и сказал, что в данной ситуации во весь рост проявился роковой недостаток немецкого мышления: тщательнейшая, скрупулезнейшая проработка плана мероприятия, при которой полностью упускается из вида один, но важнейший фактор – что и сносит к чертовой матери весь трудолюбиво выстроенный план. Ну, например, как если бы ненастным летним днем человек пошел гулять в парк, детально продумав, какие он аттракционы посетит, до пфеннига подсчитав, сколько денег потратит на пиво и мороженое – и при этом даже не сообразил бы взять с собой зонтик, в результате чего вынужден был вернуться промокший до нитки, не дойдя и до входа в парк.
– У нас в таких случаях говорят: слона-то я и не приметил, – усмехнулся Борисов.
Бродманн кивнул: да. Очень верно сказано.
Вот и в данном случае руководство глубокомысленно мудрило над составом и снаряжением экспедиции, до одурения анализировало качества кандидатов… и не удосужилось, отправляя в путь представителей разных ведомств, согласовать их действия в непредвиденных обстоятельствах.
Коса нашла на камень. Пилоты Люфтваффе плевать хотели на сотрудников «Аненербе», конфликт нарастал, и в какой-то момент Бродманн вдруг с дурным, противно-холодным чувством понял, что просто так это не кончится.
– Ну хватит! – рявкнул наконец КВС. – Все, ребята, пошли! Докладывать надо.
Он развернулся и пошел к самолету. Доли секунды помедлив, пошли за ним второй пилот и штурман.
– Стойте, – замороженным голосом произнес Ветцлих, не дожидаясь реакции Шеффлера. Тот беспомощно молчал, а шеф-пилот выразительно хлопнул себя ниже спины и, не оборачиваясь, громко выкрикнул:
– Поцелуй меня сюда! – и заржал еще громче.
Кто знает, что было бы, если бы он не сказал так. Может быть, то же самое. А может, что-то другое. Но он сказал – и Ветцлих не то чтобы побледнел, а как-то даже посерел, лицо его стало точно каменное. И голос стал другой.
– Стой! – прогремел он так, что на этот окрик нельзя было не обернуться.
Трое обернулись. И замерли.
В руке оберштурмбаннфюрера – как по волшебству! – возник пистолет. «Вальтер-ППК». Бродманн судорожно сглотнул, не веря в происходящее… но поверить пришлось.
Тем более что время услужливо предоставило ему такую возможность. Оно как будто тормознуло, растянулось, Ханс видел, как медленно поднимается рука с пистолетом, как меняются лица летчиков – они, вероятно, тоже отказывались верить в то, что видят. А Ветцлих не отказался. Его палец твердо лег на спуск, твердо нажал.
Это все было замедленно, тягуче, но без малейшей задержки, без тени колебания. Спусковой крючок преодолел невидимую грань, меняющую ход событий.
Выстрел!
Шеф-пилот, странно взмахнув левой рукой, упал навзничь, второй пилот обалдело застыл. Зато штурман, пригнувшись, мгновенно выхватил ствол.
Кто-то выкрикнул что-то – может, сразу несколько что-то крикнули, черт знает. Гепперт и Фогель вскинули автоматы – у обоих были «МП-28», – стрельба грянула стремительно, припадочно и наповал.
В общем грохоте смешались одиночные выстрелы и очереди, и почти одновременно в траву повалились трое: оба летчика и Гепперт, – после чего не блиставший умом Фогель дал еще длинную очередь по упавшим членам экипажа, пули скосили траву не хуже усадебной газонокосилки.
– Стой! – рявкнул Ветцлих. – Куда палишь?! Болван!
– На всякий случай, – сдуру брякнул Фогель. – Для надежности!
Ветцлих обругал его еще раз, но скорее по инерции.
– Обермайер! – крикнул он. – Посмотрите раненого.
Штатный врач занялся Геппертом, раненным, очевидно, крайне тяжело, находившимся на грани потери сознания. Усилием воли он приоткрыл глаза, но взгляд был мятущийся, расфокусированный… его хватило на несколько секунд, затем веки сомкнулись, лежащий потерял сознание.
Обермайер выпрямился.
– Безнадежен, – без обиняков сказал он.
– Сколько протянет? – спросил Ветцлих.
Феликс пожал плечами:
– Час-другой. Но если качественно оказать помощь… и за жизнь он, похоже, цепляется изо всех сил… часов пять может протянуть.
– Гм… – промычал оберштурмбаннфюрер. – Пять. Это плохо.
Больше он задавать вопросов не стал. Шагнув к раненому, резко перекинул того лицом вниз и выстрелил в затылок.
Это было так быстро, что никто слова не успел молвить. Да что там слова! – встрепенуться не успел. Все стояли, как вбитые в землю, включая трех спецназовцев.
Ветцлих обвел всех взглядом палача.
– Необходимость, – сказал он. – Надеюсь, всем ясно?
Вряд ли молчание было в данном случае знаком согласия, но возразить никто не посмел. Оберштурмбаннфюрера это устроило:
– Хорошо. Платце, свяжитесь с «Кассиопеей». Объясните, как было дело. И мы выступаем по маршруту. У меня все.
Воспоминания не просто дались Бродманну. Он потемнел лицом, скулы выступили резче. Умолк. И все молчали.
– Ну… и что дальше? – осторожно подтолкнул Реджинальд.
– Дальше?.. Ну дальше вы примерно знаете. За одним исключением.
И он странно усмехнулся, сказав про исключение.
