– Вот, – кивнул он на газету. – Я, разумеется, вчера слышал по радио, но поверить не спешил. Однако, подтвердилось…
Подтвердилось то, что в войну Германии и Польши, как-то нелепо начавшуюся в первый день осени (Реджинальд тогда еще хмуро сострил: ну и какой дурак начинает войны в пятницу?..), вступили на стороне Польши связанные с нею союзническими обязательствами Франция и Великобритания. Понятно, что вместе с доминионами войну Германии объявили все английские и французские колонии, включая Индию, Канаду, Австралию, Полинезию… словом, на Земле не осталось ни одного континента без воюющей страны.
– Вот как, – медленно произнесла Вивиан. – И это значит… что война стала всемирной?
– Совершенно верно, – невесело подтвердил Реджинальд. – Не знаю, сколько она продлится, но формально теперь ту, Великую войну придется называть Первой мировой. Потому что вчера началась Вторая.
– Но, может быть, это дело двух-трех месяцев? – предположила Вивиан. – Ведь если Англия, Франция и Польша возьмутся за Гитлера всерьез с двух сторон, то он долго не продержится?.. Тогда вряд ли кто эту войну и назовет Второй мировой.
– Если! – с сарказмом воскликнул Реджинальд. – Вот именно – если! А что же раньше не брались? За этого мерзавца надо было браться еще год назад, а то и раньше! Так нет же, все умиротворяли. Чехословакию сдали ему, все надеялись, что остановится. Ну вот и получите! Остановится он, как же!..
Тут мистера Гатлинга прорвало, он ударился в горькие разглагольствования. Да, разумеется, если французы, британцы и поляки навалятся на Гитлера во всю мощь, то сумеют намять ему бока. Правда, вместе с немцами на Польшу напала еще и Словакия – ну это уж совсем смех и грех… Да в том-то и беда, что могут не взяться! Ну, полякам, ясное дело, отступать некуда, а вот их союзники, шут их знает, войну-то объявили, а будут ли воевать, еще вопрос.
– Ты так думаешь? – удивилась Вивиан.
– Увы, – вздохнул Реджинальд и разъяснил, что вместо того, чтобы решительным ударом опрокинуть или хотя бы отрезвить Гитлера и его Генштаб, англичане с французами могут опять тянуть волынку, надеясь, что удастся избежать большой войны. А ее, похоже, не избежать, напротив, похоже на то, что нацистское руководство бесповоротно взяло курс на завоевание Европы. И кто его знает, что у него на уме дальше…
– Ну, во всяком случае, нас это не коснется, – уверенно заявила Вивиан. – Слава богу!
Однако Реджинальд и тут не спешил радоваться. Да, немцы-то вряд ли сунутся воевать с США, это правда. Но не стоит забывать, что у них в союзниках Япония! А эти спят и видят, как бы им установить контроль над всем Тихим океаном, а в этом деле им Америка поперек души, особенно Гавайские острова. Так что…
И Реджинальд нерадостно покачал головой.
Вивиан задумалась, мелкими глотками отпивая из чашечки. Помолчала и молвила:
– Ты знаешь, я вот думаю, что нашим немцам, возможно, и повезло, а? Как бы им жилось при Гитлере, вконец обезумевшем?.. По крайней мере Хансу. Я думаю, он бы с этим не смирился!
Реджинальд допил кофе, аккуратно поставил чашку на стол:
– И мне бы хотелось так думать. Но где он сейчас? Где все они?.. – здесь он слегка усмехнулся. – Кто знает, может, они встретились с той первой экспедицией! Мир, говорят, тесен. Иногда… Ну да что там говорить! Ты, дорогая, знаешь это не хуже меня.
Конечно, Вивиан знала и понимала это не хуже, а какие-то вещи в силу женской сущности могла понимать и лучше. Тоньше. Только она предпочитала не говорить об этом.
В тот незабвенный вечер, когда до членов экспедиции дошло, что они вернулись, вновь в родном мире, под знакомым небом – то обрадовались, спору нет. И все, за исключением, пожалуй, Пьера, испытали странные и сложные чувства.
У каждого они были свои. Но каждый пережил нечто пусть немного, пусть самую малость, но грустное. Слишком сильным было пережитое, чтобы вот так просто взять и стать прошлым, как всякое иное прошлое. Казалось, каждый держит про себя мысль хотя бы раз вернуться сюда и еще раз попробовать проверить на себе масштаб живой Вселенной.
Реджинальд думал об этом, пока возвращались к реке, пробираясь сквозь джунгли своей же просекой, немного уже заросшей; думал, когда, обнаружив в целости и сохранности катер G-201 (плот куда-то делся, но ломать голову над этой загадкой не стали), отправились в обратный путь, куда более быстрый, так как катер весело бежал по течению… Думал, когда достигли владений Яна-Франца.
Его подданный Пьер после странствия с белыми людьми разительно переменился. Из робкого, зашуганного собственным дурным мировоззрением дикаря он превратился в уверенного, с бравой осанкой молодого человека, почти на равных держащегося с белыми людьми – и те, пусть с незаметными снисходительными улыбками, но одобрительно посматривали на него. Особенно Хантер взялся опекать юного туземца, чем довел до амбициозных замыслов – а впрочем, надо полагать, они зрели в нем и раньше, просто доктор окончательно сформировал и отточил их, возможно, и сам о том не думая.
Ванденберг потом передавал:
