— Видишь ли, я обладаю самой наипоганейшей группой крови — третьей.. А у Виктора — вторая. Потом учти — я к тому же еще изрядно проспиртован. Даже если б группа подошла, все равно кровь моя не годится. А жаль! Хотелось бы прославиться!
— И когда ты перестанешь острить, Сашка! Такая беда, а ты со своими шутками!
— Какие же это шутки! Вот посмотришь, портреты Игоря и других Витькиных спасителей обязательно тиснут в районной газете, а может, и в областной. Вот тебе и слава! А впрочем, — спохватился Сашка, — впрочем, миледи, довольно стоять на дожде. Вот, держите еще три письма — и пошли. Я провожу вас, а то влетит мне еще от сердитого начальника района…
— Погоди, погоди, что это за письма?
— Давай-ка быстрей домой! Прочтешь — узнаешь.
Мы шли к бараку почти наугад, потому что света в окнах не было.
— Спокойной ночи, миледи! — крикнул на прощание. Сашка и зашагал в темноту.
Едва я вошла к себе, как лампочка, мигнув три раза, погасла. Значит, уже двенадцать часов! Ощупью нашла спички и зажгла керосиновую лампу. Комнату озарил неяркий, дрожащий свет. Но все равно читать можно! Интересно, от кого эти письма? Меня не покидало какое-то смутное беспокойство.
У Игоря сейчас, наверное, берут кровь. А вдруг это опасно?..
Волнуясь и нервничая, я быстро вытащила из кармана пальто записку и письма. Игорь писал, чтобы я не беспокоилась, что все будет в порядке. Отложив записку, я схватила одно из писем.
Это от мамы! На втором стоял адрес подруги из Панина. От кого же третье? «Адрес отправителя: Люберцы, Смирновой…» Люберцы, Смирновой? Но у меня знакомой с фамилией Смирнова никогда не было! Посмотрела еще раз — нет, адресовано мне! И тут вдруг я вспомнила, что именно в Люберцы отправила письмо, в котором просила помочь найти мать Виктора!.. Он, кстати, хорошо вспомнил тогда и улицу и даже номер дома, где жил с матерью после того, как их бросил отец. Надорвав конверт, я извлекла небольшой листок.
«Уважаемая Галина Ивановна, добрый день! Сегодня меня вызвали в милицию и передали ваше письмо. Нет слов, чтобы выразить вам мою благодарность. Мне все еще ие верится, что сын мой жив, — столько прошло лет!.. Боже, какое это счастье! Но почему у него такая странная фамилия? Я разыскивала своего Виктора долгие годы. Но у меня даже и в мыслях не было, что он может сменить фамилию. Видно, его оскорбляло все, что связано было с отцом, даже фамилия. Помню, как метался он, не находил себе места, когда муж мой бросил нас. Потом Виктор бесследно исчез. Умоляю вас, дорогая Галина Ивановна, напишите подробней о Викторе: как его здоровье, как работает, как выглядит. Сообщите, пожалуйста, и его адрес. Я выеду немедленно. Верю, что Покровский-Дубровский — это мой Витя. Кроме него у меня никого нет. Еще раз умоляю — телеграфируйте! Всей своей жизнью буду обязана вам!.. Поцелуйте за меня Виктора…»
Я читала письмо, а лоб мой покрылся испариной. Что будет? Что будет?.. Ведь она теперь немедленно приедет, а тут такая беда! Но разве можно писать ей об этом? Несчастная женщина, столько лет искавшая сына, наконец находит его — и что же: он в больнице…
Что же делать, что делать? От всего этого можно с ума сойти. Лихорадочные мысли теснились в моей голове, В эту ночь я уснула в одежде. Едва только рассвело, я помчалась к Кириллову — он хорошо знает Виктора. И еще я надеялась, что именно Кириллов поможет мне составить ответ матери.
Он уже собирался на работу, когда я вошла к нему. Удивленно и даже как-то испуганно посмотрев на меня, Кириллов спросил:
— С Виктором плохо? Говорите, Галина Ивановна!
Отдышавшись, я постаралась успокоить его:
— Нашлась мать Виктора! Вот письмо…
— Да что вы!.. — Кириллов чуть не вырвал его из моих рук.
По мере того, как он читал, лицо его все больше мрачнело.
— Галина Ивановна, надо матери дать телеграмму. Пусть немедленно выезжает. Так будет лучше.
— Но как сообщить об этом Виктору? Может, не говорить пока ничего?
— Нет, так не годится. Надо как-то подготовить его. Он ведь все время по матери тосковал. Знаете что? Поедем сегодня после работы в больницу?
— А не поздно? Нас могут не пустить.
