— Сходим к главврачу, объясним, в чем дело, — пропустят. А вы, Галина Ивановна, дайте сегодня же телеграмму матери Виктора. И вызов оформите, хорошо? А мы с ребятами денег ей на дорогу соберем — пусть вылетает самолетом. И надо же так случиться! У Витьки Покровского мать нашлась, а он, горемыка, — без ноги! И все из-за меня. Понимаете, я не нахожу себе места, в голову ничего не лезет, не могу ни есть, ни пить, забываюсь только на работе.
— Поздно ныть, теперь не вернешь… Я ведь тоже перед ним виновата, не могла раньше помочь найти мать.
— Ладно, поехали. А вы не знаете, как там вчера обошлось?
— Не знаю. В больнице был Игорь, но он еще не вернулся. Может быть, я и его застану. Едем!
Когда мы с Кирилловым прибыли в больницу, Игоря там уже не было. Оказывается, он дал вечером кровь, его уложили в палату, но рано утром Игорь сбежал на причалы. Врач разрешил пустить нас к Виктору. Мы надели длинные, до самых пят, халаты и пошли вслед за сестрой. Нам посоветовали не скрывать от Виктора, что наконец-то нашлась его мать, и дали понять, что парню нужна основательная встряска, которая поможет ему избавиться от тоски. Главное — чтобы он захотел побыстрее выздороветь.
До чего же это все ужасно! Я никак не могла представить себе Покровского-Дубровского без ноги!
Красивый, сильный парень — и вдруг такое несчастье!
В палате четыре койки. Две свободные, на двух других лежат больные. Но где же Виктор? Неужели этот незнакомый парень и есть наш Покровский-Дубровский? У меня сжалось сердце. Да, это Виктор, его глаза! Но как он изменился, как исхудал и побледнел! В глазах его нет прежних озорных искорок.
Он молча смотрел на нас, безучастно и отчужденно.
Кириллов взял табуретку и подсел к кровати Виктора, а я подошла к тумбочке и принялась вынимать из сумки переданные ребятами лакомства: консервированный компот, конфеты, печенье и даже свежие мандарины. Недаром за Виктором утвердилась слава сладкоежки. Но когда я открыла тумбочку, то, к удивлению своему, увидела, что она вся забита сладостями. Значит, Виктору действительно плохо! Наблюдавший за мной его сосед по койке сказал:
— Не ест совсем, хоть вы его заставьте…
Виктор повернул голову к нему и хрипло проговорил:
— Не лезь, Серега, не береди душу. И без тебя тошно.
Сосед оперся на локоть и сказал с укоризной:
— Вот так каждый день: «Не лезь, не береди…» Совсем духом упал. Одно слово — герой… Разнылся, разохался.
Наверно, эти слова Виктор слышал не раз, потому что остался к ним совершенно равнодушным.
Вытащив из сумки книжку, я протянула ее Покровскому:
— Вот, Виктор, чтобы не было скучно.
— А это случайно не «Повесть о настоящем человеке»? — мрачно усмехнулся он. — У меня их уже три.
Я пристально посмотрела на него:
— Не думала, что ты окажешься таким слабеньким, таким…
— Галина Ивановна, — перебил меня Виктор, — а нет ли в порту какого-нибудь больного комиссара? Его бы ко мне на помощь, для «двойной тяги», а?
И хотя сказано это было вызывающим тоном, с напускной небрежностью, чувствовалось, что Виктор зол и на себя за свою слабость.
— Права Галина Ивановна, — вмешался молчавший до сих пор Кириллов. — И вот сосед твой прав: какого дьявола нос-то повесил? Да, если хочешь знать, тыщи таких работают, людям пользу приносят.
Виктор угрюмо молчал, и тогда я отдала ему письмо. Побледнев еще больше, он дрожащими руками развернул его, пробежал глазами и вдруг, скомкав письмо, уткнулся в подушку.
Мы молчали. Сосед Виктора недоуменно уставился на нас.
— Что случилось? — наконец спросил он.
— Мать у человека нашлась, хочет приехать, вот мы и пришли о радости такой сообщить. А тут… — И Кириллов с досадой махнул рукой.
— Уходите… — глухо сказал Виктор, — уйдите, прошу вас. Не могу я так больше! — снова ткнулся в подушку.
— Я никуда не уйду, Виктор… — стараясь быть спокойной, тихо сказала я.
Присев на край кровати, я положила руку на вздрагивающее плечо Виктора. Я чувствовала, что вот-вот разревусь сама, горло сдавливала спазма. «Что же делать, как успокоить его?» — лихорадочно думала я. И вдруг Виктор оторвал голову от подушки и повернулся ко мне. Глаза его были красны, лицо измученное и жалкое. Бережно разгладив письмо, он тихо сказал:
— Галина Ивановна, очень прошу вас — напишите маме, что я… Ну, что меня нет здесь, что я уехал. Обязательно напишите. И побыстрей. Вы должны это сделать. Столько лет прошло… Я же ничего не знал о ней, я ничем не мог помочь… Для чего же ей теперь такая обуза — инвалид!..
Кириллов, вскочив с табуретки, крикнул в сердцах:
— Ну и дурень же! Несешь околесицу — «обуза», «калека»!.. Ты для матери всегда дорог будешь. Сколько она слез выплакала, тебя, дурака, разыскивая! Ты об этом подумал? Мы ей сегодня деньги послали и вызов. Ясно? Бросай нюни распускать, в руки себя возьми. Да разве мать переживет, если таким тебя увидит!
— Правильно, — поддержал нас сосед Виктора. — Вот ведь настоящие люди! Смотри-ка, что сделали для нытика этого. А вы его все же простите, не в себе он сейчас. Ничего, одумается. Жизнь-то свое возьмет…
